Иларионов день

Первая пороша – не санный путь (Ермолов).

    Третьего ноября приходит первая пороша, и приходит она обманом. С вечера ложится тонкий снег, к утру земля белым-бела и глазу кажется, что зима встала. А стоит ступить, и под белым обнаруживается та же вчерашняя грязь, и нога проваливается до самой колеи. Пороша эта не держится и дня, к полудню растает на открытом, а к ночи прихватит и станет коркой, под которой всё та же вода. Снег лёг на землю незамёрзшую и оттого тает снизу, и след за сапогом наливается чёрным. Сделалось тише, потому что свежий снег глушит и шаг, и голос, и дальний стук. Дорога от всего этого не лучше, а хуже, ибо теперь ям под ногами не видно вовсе, и ровное белое поле лжёт ровно там, где вчера была видна каждая колдобина.

 Хозяин с утра в сарае, у перевёрнутых саней. Он осматривает полозья, пробует их рукой и прикидывает, скоро ли выводить. Ведёт ладонью по дереву и смотрит его на свет, ища, где ободрано и где пошёл задир, потому что по голым мёрзлым комьям полоз обдирается быстрее, чем по любому снегу, и выехать нынче значит испортить сани впустую. Держат сани не под открытым небом, а как велено исстари, на подставках, в сухости и под замком, ибо дерево, простоявшее зиму в мокре, весной уже не то. Потом берётся за упряжь, перебирает её ремень за ремнём и чинит, что расползлось за лето. «Каковы сани, таковы и сами» (Даль), и мужик, у которого полоз в задирах, а гуж связан узлом, далеко не уедет и в первую же метель станет посреди дороги. Ехать некуда и не на чем, и вся работа его в том, чтобы к настоящему пути быть готовым раньше пути. В избе о ту же пору прядут и латают зимнее, и вся жизнь на дворе и в дому замедляется вслед за дорогой.

 Церковь чтит нынче преподобного Илариона Великого, основателя монашества в Палестине. Родился он у родителей язычников, учился в Александрии, а услышав о славе Антония Великого, пошёл к нему через всю землю. Пробыв при нём недолго и насмотревшись на его житие, он не остался, ибо к Антонию стекались толпы и безмолвия там не было, а вернулся домой, раздал имущество и начал один в семи верстах от родного города, между морем и озером. Шестьдесят пять лет прожил он потом в пустыне, и донимало его не одиночество, а слава, ибо к нему шли и шли, а он уходил всё дальше, и его находили снова. Поминаются нынче и святитель Иларион Меглинский, и преподобный Иларион, схимник Псковозерский.

 Народных обычаев свод на это число не даёт вовсе, и весь день стоит на одном, зато дельном предостережении о ямах под свежим снегом. День о дороге, которой нет, и о том, что в такую пору выигрывает не тот, кто выехал, а тот, кто дождался.

Народные Традиции

    На Илариона крестьяне избегали отправляться в дальнюю дорогу. Под тонким слоем снега таились ухабы и ямы, не скованные еще надежным льдом. Колесо по такому снегу уже не шло, вязло в снежной каше, а сани еще не скользили, обдирая деревянные полозья о мерзлые комья. Народ предостерегал путника прямо, «в Ларионов день в колдобинах путь» (народный месяцеслов), и велел смотреть в оба, чтобы не угодить в налитую дождём яму.

 Этот день проводили дома, занимаясь починкой упряжи и простым ремеслом. Мужчины осматривали сани, готовя их к скорому санному пути, женщины пряли и латали зимнюю одежду. Жизнь замедлялась, подчиняясь природному переходу.

 Приметы дня указывали на характер будущей зимы. Крестьяне смотрели на деревья и примечали, как опадает листва. Если с дерева лист спадает не чисто, зиму ждали суровую и холодную. Православная Церковь в этот день чтит память не только Илариона Великого, но и святителя Илариона, епископа Меглинского, а также преподобного Илариона, схимника Псковоезерского.

Трапеза Дня

    Осенние свадьбы в разгаре, и вокруг них держится целая семья кушаний, которую ещё застали и записали в прошлом веке. В перечне гарного стола, того самого, которым кончалась свадебная череда, рядом стоят пшённик, лапшевник, сахарник и сальник, и у всех четырёх приём один. Крупу или лапшу уваривают до густоты, замешивают с яйцом и молоком, кладут в смазанную латку и ставят в печь до румяной корки. Выходит не каша и не пирог, а третье, что застывает плотно и режется ножом на куски, как хлеб.

 Сама лапша на русском столе не исконная. Суп-лапшу русские переняли у татар, а после обработали по-своему и развели по всей России в трёх видах, курином, грибном и молочном, и от этого молочного вида и пошёл лапшевник, в котором молоко уже не навар, а связка. Лапшевник тем и хорош в распутицу, что ставится из того, что лежит в избе с лета, и не требует ни базара, ни соседа, а в такую пору «Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою» (Даль), и за лишним никто со двора не поедет. Лапшу в крестьянском доме резали сами, сушили на холстине и держали в коробе, и была она едой запасливых, потому что мука в ней уже сработана впрок. От горячей лапши в наваре, какую хлебают ложкой, лапшевник разнится не составом, а тем, что в нём лапша перестаёт плавать. Она отдаёт молоку и яйцу всё, что может отдать, и схватывается в одно тело, которое берут рукой и режут ножом, и назавтра оно не хуже вчерашнего, а иные говорят, что и лучше. Еда такого дня и должна стоять на столе целым куском, а не уходить в миску.

 Лапшевник

 Триста граммов домашней лапши отварить в подсоленной воде до полуготовности, откинуть на решето и дать стечь, не промывая холодной водой, ибо она смоет то, что после свяжет лапшу. Два яйца разбить в чашку, влить полтора стакана молока, положить щепоть соли и ложку мёду и разболтать хорошенько. Латку смазать топлёным маслом и обсыпать сухарями, выложить лапшу ровным слоем, залить молоком с яйцом так, чтобы стояло вровень, и дать постоять четверть часа, покуда лапша не потянет в себя молоко. Поставить в печь после хлебов, по спаде большого жара и держать, покуда верх не возьмёт румянец, а середина не схватится и не перестанет дрожать. Вынув, дать постоять недолго, чтобы улеглось, и резать прямо в латке широкими кусками. Подавать горячим со сметаной, а холодный назавтра хорош с молоком.

Духовное Слово

    Первый снег часто ложится поверх жидкой грязи. Внешне дорога выглядит чистой и ровной, но стоит сделать неверный шаг, и нога проваливается в ледяную воду. Человек страшится такой дороги, потому что боится увязнуть, испортить одежду или сломать колесо.

 «Господь – свет мой и спасение моё: кого мне бояться?» (Пс. 26:1).

 Преподобному Илариону довелось однажды заночевать там, где его подстерегали грабители. Они искали его всю ночь, надеясь поживиться, а поутру нашли пустую келью и нищего старца, у которого взять было нечего. Поразились они не бедности его, а спокойствию, и промысел свой бросили.

 Ухабов боятся ровно в той мере, в какой нагружены лишним. Чем больше суетной поклажи, тем страшнее увязнуть на обманчивом пути, а кто оставил привязанность к земному богатству, тот идёт налегке и проходит там, где ломаются тяжёлые обозы.

 Посмотри нынче, что в твоём доме лежит без нужды и держит тебя крепче, чем стоит. Отдай сегодня одну такую вещь тому, кому она нужнее, и проверь, легче ли пошло.

 Преподо́бне о́тче Иларио́не, научи́ нас ходи́ти нале́гке и не привяза́тися к тому́, что стра́шно потеря́ти, испроси́ у Го́спода се́рдце небоязли́вое на вся́кой распу́тице. Моли́ Бо́га о нас.

Преподо́бный Иларио́н Вели́кий

В тебе́, о́тче, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу:/ прии́м бо крест, после́довал еси́ Христу́,/ и де́я учи́л еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней./ Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бне Иларио́не, дух твой.

    Преподобный Иларион Великий родился в Палестине в конце третьего века, в селении Фавафе близ Газы, у родителей язычников, а учиться был послан в Александрию, где к наукам еллинским прибавил и веру Христову и принял крещение. Он стал основателем иноческой жизни в тех краях, и до него в Палестине такого жития не знали.

 Молятся преподобному об избавлении от суетной славы и о крепости в уединении, а ещё об исцелении недужных, ибо многие исцеления и привели к нему толпы, от которых он уходил.

 Сюжет его жития начинается с дороги, которая не привела туда, куда шла. Услышав об Антонии Великом, Иларион поднялся и пошёл к нему в дальнюю пустыню, дошёл, увидел его лицо, послушал его речи и остался при нём смотреть, как тот живёт. Всё оказалось так, как рассказывали, и всё-таки он не остался. К Антонию шли исцеляться, за благословением и за беседой, шли непрерывно, и того единственного, за чем Иларион проделал весь этот путь, то есть полного безмолвия, в прославленном месте не было. Тогда он повернул назад. Дома он не застал родителей в живых, раздал наследство родне и нищим, не оставив себе ничего, и поселился в семи верстах от Маиюмы Газской, между морем и озером, в местах, где держались разбойники. Там он и начал то, ради чего ходил за тридевять земель.

 Связь с нынешним числом тут прямая и не требует натяжки. Третьего ноября вся житейская мудрость дня сводится к тому, чтобы не тронуться в путь по дороге, которая только кажется дорогой. Снег лёг, и поле ровно, и ехать будто бы можно, а под ровным белым стоят те же ямы. Иларион тронулся, дошёл до конца и на самом конце увидел, что нужного ему там нет, и вся его заслуга в эту минуту в том, что он не стал себя уговаривать, будто дошёл куда надо. Он вернулся и начал заново рядом с домом, и вышло, что настоящее место его было в семи верстах, а не за тридевять земель. Так и нынешний день учит не тому, чтобы сидеть сложа руки, а тому, чтобы отличать дорогу от её подобия и готовиться раньше пути.

 Второй случай его жития известнее первого и стоит с ним рядом. Некий князь, одержимый нечистым духом, пришёл к Илариону и получил исцеление, а в благодарность принёс своему безмездному врачу десять фунтов золота и умолял принять. Святой не стал спорить и ничего доказывать, а показал ему свой ячменный хлеб и сказал, что питающиеся таким хлебом считают золото за болотную тину. Золота он не взял, а князя отпустил здоровым.

 Со днём это сходится своим порядком. Третьего ноября со двора не выехать ни на колёсах, ни на полозе, до базара не добраться, до соседа тоже, и вся изба живёт неделю тем, что в ней лежит с лета. Стол этой поры ставится из припасённого, и хлеб на нём главный, а осенние свадьбы, которых в эту пору множество, начинаются с того, что каравай сажают в печь. Выходит, что цену в такой день имеет не то, что можно купить, а то, что можно съесть и чем можно поделиться, и ячменный хлеб в пустыне стоит ровно тем же, чем свадебный каравай в избе, у которой встала дорога. «Временем и ломоть за целый хлеб» (Даль), и цена вещи меряется не базаром, а часом, в который она понадобилась. Иларион сказал об этом короче всех и на много веков вперёд.

 Мощи Илариона Великого его ученик Исихий тайно вывез с Кипра, и упокоились они в палестинской Маиюме. Русскому богомольцу за ними ехать незачем, ибо память его совершается во всяком приходе.

 Именины нынче у Иларионов. Имя это по-гречески значит тихий и радостный, и оно легло на святого точнее многих, ибо всю жизнь он бегал не от людей, а от шума вокруг себя. В один день с ним Церковь поминает святителя Илариона Меглинского и преподобного Илариона, схимника Печерского, и смешивать их не следует.

 Преподобный Иларион родился в 291 году в селении Фавафе в Палестине близ города Газы. Родители его были еллины, и как является роза среди шипов, так рождением от них явилось миру благоухание Христово. Посланный в Александрию для обучения наукам, он не только вскоре овладел всей той учёностью, к которой стремились еллины, но хорошо ознакомился и с духовной премудростью. Уверовав в Господа нашего Иисуса Христа, он принял святое крещение и во время частых посещений храма внимал словам Божественной службы.

 Услыхав о святом Антонии Великом, слава добродетельной жизни которого в то время распространялась всюду, Иларион поспешил к нему. Дойдя до места его пребывания в пустыне, он узрел его святолепное лицо и услышал его сладостные речи, указывавшие путь к совершенству. Некоторое время он пробыл при святом Антонии, присматриваясь к его равноангельской жизни, к молитве, рукоделию и беспрестанному труду, посту и воздержанию, любви к ближним и нестяжательности. Но к преподобному Антонию стекалось множество людей: одни исцелиться от недугов, другие получить благословение, третьи послушать его боговдохновенные беседы. Полного уединения и безмолвия здесь не было, и Иларион не пожелал остаться.

 Он возвратился в своё отечество, но родителей уже не застал в живых. Имущество своё он раздал родственникам и нищим, не оставив себе ничего, чтобы получить возможность стать учеником Христовым и подражателем Его нищеты. Освободив себя от суетных забот, Иларион пошёл в пустыню, лежавшую в семи верстах от Маиюмы Газской, и поселился там между морем и озером. В той пустыне жили разбойники, и знакомые советовали ему уйти оттуда, чтобы не быть убитым. Но преподобный не боялся телесной смерти, желая избавиться лишь от смерти духовной.

 – Надо избегать разбойников, убивающих душу, а убивающих тело я не боюсь, – говорил он: «Господь – свет мой и спасение моё: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться?» (Пс. 26:1).

 И начал он жить там в беспрестанной молитве и посте. В пищу он принимал не более пятнадцати смокв в день, и то по захождении солнца, а одежда его состояла из власяницы и короткой кожаной мантии, данной ему преподобным Антонием. Ненавистник всякого добра, диавол, видя, как побеждает его юный инок, воздвиг на него брань, устрашая привидениями и шумом, но святой отгонял его непрестанной молитвой и крестным знамением.

 Однажды ночью разбойники искали его келью и не могли найти, а найдя поутру нищего старца, спросили, что бы он стал делать, если бы на него напали. Святой отвечал, что нагой не боится разбоя и всегда готов к смерти. Изумлённые его мужеством, разбойники ушли, дав обет исправить свою жизнь.

 Слух о святости Илариона прошёл по всей Палестине, и к нему начали стекаться люди. Явилась к нему женщина по имени Аристенета, христианка, супруга вельможи Елпидия. Три сына её, заразившись тлетворным поветрием, в один день впали в тяжкую болезнь, от которой никакие врачи не могли их излечить, и они были близки к смерти. Придя со своими рабынями, она с плачем припала к ногам святого:

 – Заклинаю тебя Господом нашим Иисусом Христом и честным крестом Его, приди в Газу и исцели от болезни трёх умирающих сыновей моих, чтобы и в языческом городе прославилось имя Господне.

 Святой отказывался, говоря, что он никогда не выходит из пустыни и не приближается не только к городу, но даже и к сёлам. Но женщина докучала ему слезными мольбами до тех пор, пока он не обещался прийти по захождении солнца. Поздним вечером он пришёл в Газу, и едва прикоснулся к отрокам, как они исцелились.

 Некий князь, одержимый нечистым духом, пришёл к святому и получил исцеление. В благодарность он принёс своему безмездному врачу десять фунтов золота и умолял принять дар. Тогда святой показал ему свой ячменный хлеб.

 – Питающиеся таким хлебом считают золото за болотную тину, – сказал он и, не приняв золота, отпустил князя здоровым.

 Преподобный Антоний, услыхав об Иларионе и о чудесах его, радовался духом и часто писал к нему, а приходившим для исцеления из Сирии говорил:

 – Зачем вы так утруждаете себя, совершая долгое путешествие ко мне, когда имеете у себя вблизи моего сына о Христе Илариона, получившего от Бога дар исцелять всякие болезни.

 По всей Палестине начали возникать монастыри с благословения святого Илариона, и все иноки приходили к нему услышать поучительное слово.

 Дал ему Господь и иной дар, редкий и грозный: он узнавал людские страсти по самим вещам. Один брат прислал ему первые плоды своего виноградника, и преподобный велел убрать приношение. Ученик его Исихий вступился за брата, принёсшего дар с верою, но святой ответил:

 – Разве ты не чувствуешь, что от сих плодов исходит смрад скупости?

 А когда Исихий спросил, как могут плоды издавать запах страсти, старец велел положить их волам. Волы, понюхав, начали неистово мычать и, не в силах выносить смрада, оторвались от яслей и убежали.

 Братии около него собралось так много, что монастырь пришлось расширять, и скорбел он о том, что люди не дают ему безмолвствовать. Тайно оставив Палестину, он странствовал по Египту, Сицилии и Далмации, всюду бегая человеческой славы. Близ далматского города Епидавра его открыли и здесь. Жители пришли к нему с великой бедой: в тех местах обитал страшный змей, столь огромный, что пожирал больших волов и поглощал людей, и погубил бесчисленное множество и людей, и скота. Святой велел сложить множество дров и разжечь большое пламя, а сам, преклонив колена, помолился Богу, чтобы Он избавил Своих людей от пагубного змея. Затем он начал призывать змея. И змей явился, как бы влекомый некоей силой на заклание. Все смотрели и ужасались, а святой велел ему войти в пламя, и тотчас, повинуясь его слову, змей вошёл в огонь и сгорел.

 Вскоре случилось великое землетрясение, от которого море сильно взволновалось и выступило из берегов. Волны поднимались так высоко, что покрывали большие горы, и корабли, заносимые водой, оставались на высоких местах. Жители приморского Епидавра подумали, что начинается второй потоп, и в ужасе, ожидая погибели всей земли, громко рыдали. Вспомнив об Иларионе, все поспешили к нему, большие и малые, жёны и дети, и с плачем умоляли помолиться о них Богу. Святой встал и пошёл с ними к морскому берегу, начертал на песке три креста и, воздев руки, повелел морю остановиться. И море, дойдя до тех крестов, встало и возвратилось в свои пределы.

 Последние годы преподобный провёл на острове Кипр, в диком и уединённом месте. Видя, что Господь призывает его к Себе, он просил посетителей, чтобы по смерти его они, нимало не медля, погребли его тело в том саду, где он жил. Уже умирая, созерцая очищенным умом разлучение души от тела, он говорил:

 – Выйди, душа моя, что ты боишься! Выйди, что ты смущаешься! Восемьдесят лет служила ты Христу, – и боишься смерти?

 С сими словами он предал дух свой Богу. Плача по нём, как по отце и учителе, присутствовавшие погребли его на том самом месте, где он заповедал.

 Ученик его Исихий, вернувшись из Палестины и не найдя наставника в живых, много дней рыдал над его гробом. Перенести тело он не мог, ибо окрестные жители стерегли его, чтобы никто не унёс из их страны такое сокровище, и Исихию пришлось прибегнуть к хитрости. Так мощи преподобного оказались в Палестине, а жители Кипра и Палестины после долго спорили между собой, хвалясь святым Иларионом. Палестинские говорили:

 – У нас тело святого Илариона.

 – А у нас его дух, – отвечали кипряне.

 И в обоих местах совершалось много чудес его святыми молитвами.