Вонифатьев день, День Ильи Муромца

В первую дороженьку ехати – убиту быть, во другую дороженьку ехати – женату быть, третюю дороженьку ехати – богату быть (былина «Три поездки Ильи Муромца»)

    Мороз к этому числу входит в полную силу. Он не крадётся, как в ноябре, и не пробует избу на зуб, а стоит во дворе хозяином. Дым из труб идёт прямым столбом, снег под валенком не скрипит, а взвизгивает, всякое железо отвечает голой руке ожогом, и воздух с рассвета делается таким плотным, что дальний лай слышен через всё поле. «Мороз не велик, да стоять не велит» (Даль), и всякое дело в такой день делается вполдвижения, скоро и без передышки. Зато и день ясен до самого дна, солнце стоит низко и бьёт вдоль улицы, и сугробы под ним не белые, а голубые с розовым.

 А делать в такой мороз можно лишь то, что делается в тепле. Мужик садится чинить хомут и сани, вьёт верёвки, бьёт лапти и точит топоры, бабы с Филипповок не встают от прялки, и до Рождества надо допрясть заложенное с осени. Работа эта тихая и рукам не тягостная, и оттого зимний вечер в избе полон не стуком, а голосом, и говорят в нём больше, чем в любую иную пору года.

 Зовут это число Вонифатьевым днём, по мученику Вонифатию Тарсийскому, и Днём Ильи Муромца, по преподобному Илии, Печерскому. Двое стоят в этом дне, и оба пришли к святости не с той стороны, с какой их ждали.

 Преподобный Илия Муромец почивает нетленно в Ближних пещерах Киево-Печерской лавры, и левая рука у него пробита копьём, а правая сложена для крестного знамения. Отслужив своё, всё нажитое он отдал на церкви и на нищих и кончил век в затворе. «И сила уму уступает» (Даль), и народ поставил себе в начало года не самого удачливого и не самого крепкого, а того, кто сумел с собственной силой расстаться.

 Второй же святой этого числа, мученик Вонифатий, держит на себе всю народную память дня, и к нему на Руси шли с бедой, о которой вслух говорить стыдно. Уходя из Рима за мощами мучеников, он сказал госпоже на пороге, смеясь, что, может статься, принесут к ней его собственное тело, замученное за Христа, а она посмеялась и назвала его пьяницей. Слово сбылось до последней буквы, только не так, как думал тот, кто пошутил, и не так, как поняла та, кто смеялась в ответ.

Народные Традиции

    Мученика Вонифатия русские люди чтили целителем от пропойства и винопийства, и дар этот приписали ему не по созвучию имени и не наугад. По сказанию Четьих-Миней, сам Вонифатий поначалу бражничал и жил в грехе с госпожой своей Аглаидой, у которой был рабом и управителем, а кончил мучеником за Христа. «Кто винцо любит, тот сам себя губит» (Даль), и на Руси знали, куда с этой погибелью идти. Молились ему так, как молятся о самом безнадёжном, прося спасти и помиловать раба Божия от винного запойства.

 Вопрос этот живой и нынче. Молитва к Вонифатию не работает сама собою, помимо человека, и лечения она не заменяет. Она держит того, кто уже решился, в те дни, когда своей силы не хватает, а на не решившегося её тратят напрасно, ибо просят тогда о чуде вместо того, чтобы просить о помощи, а Церковь учит иному. Оттого и зарок клали не наедине с собою, а перед образом, при своих, чтобы после некуда было отступить.

 Работа в эти дни идёт зимняя и не спешная, в тепле, а со двора выезжают разве что в лес по дрова, пока санный путь твёрд.

 Второе имя дня, День Ильи Муромца, держится за былину. Народ никогда не сомневался, что печерский Илия и есть тот самый Илья из былин. А былины нынче держат за сказки, и народ так не думал. «Сказка – складка, а песня – быль» (Даль), и былина от того же слова, а витязи Владимировы, Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович, суть люди не выдуманные, из тех, кого бытописатель русского народа Терещенко числит запечатлевшимися в народной памяти. Только рассказана в былине не одна ратная служба, а духовная брань инока, и рассказана языком иносказательным. Такова и надпись на Латырь-камне, у которого Илья выбирает дорогу. Она не загадывание о судьбе, а постриг, ибо от первой дороги отрекаются обетом безбрачия, от второй обетом нестяжания, а третья и есть та смерть для мира, после которой только и начинается монах. Илья выбирает именно её, и не гибнет, потому что для мира он уже и так умер. Оттого и страсти в былине приняли облик чудищ и оборотней, ибо иначе борьбу человека со своей злобой, со своим блудом и со своим унынием не покажешь так, чтобы и малому было занятно, и старец призадумался.

 Приём этот не умер вместе со стариной. Английский писатель Джон Толкиен, человек верующий и знавший древние языки лучше многих, сложил в прошлом веке целый мир с орками, троллями и кольцами власти, и вышел у него не зверинец ради страху, а ровно то же самое, страсти, получившие облик, с которым можно сразиться и который видно глазами. Кольцо, которое всё сильнее хочется надеть и всё труднее отдать, есть та же наука о страсти, что и Соловей-разбойник на девяти дубах. Просто одному понятнее так, а другому этак.

 О погоде примечали коротко. Коли день выдался холодным, июль будет сухим и жарким, и грибов до самой осени не жди. Коли с утра пасмурно, пшеница уродится зановитая (запачканная, с нечистым зерном). Коли ночь стоит безлунная и беззвёздная, не уродятся горох и чечевица. А коли до обеда пасмурно, а после обеда разъяснится, быть позднему севу.

Трапеза Дня

    Пост стоит в самой тесной своей поре, рыбы нет, и всё, чем можно согреть человека в такой мороз, есть горячее хлёбово на постном масле. «Кабы на горох не мороз, он бы через тын перерос» (Даль), а горох и без того рос на Руси всюду и кормил в самые тощие годы, и мука из него шла в дело наравне с ржаной. Оттого и стоят на этот день тукмачи, гороховую лапшу, блюдо старое настолько, что и само слово его вышло из обихода.

 Домострой ставит тукмачи в столовых росписях рядом с лапшой и пирогами, а в годовом припасе велит держать гороху на лапшу гороховую и на цижоный (процеженный) горох. В старых поваренных книгах записано, что имя это пришло с востока, а в толковом словаре токмачи значатся родом клёцок, варенных в похлёбке. Горох в русском столе бывал в самых разных видах, кашей толчёной, разваренной жижей, густым пюре, резаным киселём из заваренной муки и цельным зерном. Тукмачи не похожи ни на что из этого, потому что здесь горох перестаёт быть зерном и делается тестом, которое раскатывают и режут ножом, и вкус у гороховой лапши совсем не тот, что у гороха варёного, он суше, ореховее и чище.

 Тукмачи, гороховая лапша

 Взять стакан гороховой муки и полстакана ржаной, смешать, всыпать щепоть соли. Развести тёплой водой понемногу, вымешивая, покуда тесто не станет тугим и не отстанет от рук. Воды идёт около полустакана, но гороховая мука берёт её неровно, и лить надо на глаз. Дать тесту полежать под полотенцем четверть часа, иначе оно будет рваться. Раскатать пласт в толщину ножевого обуха, присыпая ржаной мукой, свернуть в трубку и нарезать поперёк узкими полосками. Разбросать их на доске, чтобы обсохли. Тем часом вскипятить воду в горшке, посолить и опустить лапшу, помешивая, чтобы не слиплась, и варить до всплытия, недолго, ибо гороховое тесто поспевает скоро и от долгой варки расползается. Луковицу изрубить и распустить в постном масле на сковороде до румяности, вылить в горшок вместе с маслом, накрыть и подержать в вольном духу (остывающей печи), покуда не настоится. Подавать с чёрным хлебом, а сверху посыпать толчёным перцем, коли он в доме есть.

Духовное Слово

    Зарок от вина роняли чаще всего не по слабости, а оттого, что зарекались сразу навсегда. Такой зарок ломается на первой же чаше, потому что человеку не по силам обещать за всю свою жизнь вперёд, он и завтрашнего дня не держит в руках.

 Всё мне позволительно, но не всё полезно; всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною (1 Кор. 6:12).

 Вонифатий не переменился в одно мгновение и не давал обетов на всю жизнь. Он положил себе на дорогу простое правило, не пить вина, держать воздержание и чаще обращаться к Богу, и уже за этим внешним отказом пошла внутренняя перемена. Начни и ты не с того, чтобы стать другим человеком, а с того, чтобы не выпить первой чаши. Нынче. Не жди, пока пропадёт само желание, ибо оно пропадёт нескоро, а первая чаша отворяет дорогу второй и третьей, и покуда она не выпита, ты волен, а как выпита, воли уже нет.

 Пропойство любит беспамятство. Оно и зовёт человека не радостью, а обещанием не думать, забыться, хоть на час ничего не чувствовать, и потому противоположно ему внимание к себе. Когда потянет, не спеши повиноваться, а заметь эту тягу и назови её про себя. Мне сейчас тяжело. Меня сейчас тянет выпить. Но тяга эта ещё не приказ, а только тяга. Постой немного перед Богом, возьмись за дело, выйди к тем, кому доверяешь, и не оставайся один на один с привычным кругом мыслей, потому что круг этот всегда выводит к одному и тому же месту.

 У Вонифатия страх Божий родил внимание к себе, внимание родило внутренний покой, а из покоя вырос корень покаяния, и лестница эта работает у всякого. Трезвость начинается не с пустой чаши, а с возвращения человека к самому себе, и с каждым отказом внутри делается немного тише. В этой тишине и слышно наконец, чего ты на самом деле хочешь, о чём жалеешь, кого любишь и какой жизни просишь у Бога. «Шёл в церковь, а попал в кабак» (Даль), а всё оттого, что первый шаг был сделан не туда, а дальше ноги понесли сами.

 А коли сорвался, не обращай одного падения в трёхдневное пропойство. Не говори себе, что теперь всё пропало и терять больше нечего, ибо это и есть та мысль, которой страсть допивает остаток. Остановиться можно после любого шага, и покаяние начинается ровно в ту минуту, когда человек перестаёт оправдывать продолжение и снова выбирает трезвость.

 Подвиг нынешнего дня может быть совсем мал. Не выпить первой чаши. Не идти туда, где пьют. Попросить близкого побыть рядом. Помолиться в тот самый час, в который прежде начиналось. Из таких малых решений и складывается большая перемена, а всей дороги разом с себя не спрашивай и на год вперёд не загадывай. Сохрани один сегодняшний день, нынче без вина, нынче со вниманием к себе, нынче с молитвой. Воля разом не даётся, она выковывается терпением и молитвой, и каждое утро её куют заново.

 Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы (Мф. 6:34).

 Святы́й му́чениче Вонифа́тие, ско́рый помо́щниче отча́явшимся, испроси́ у Го́спода си́лы всем, кого́ одолева́ет страсть, положи́ти нача́ло исправле́нию и в нём устоя́ти, да не облада́ет на́ми ничто́, кро́ме еди́ныя во́ли Бо́жия. Моли́ Бо́га о нас.

Преподо́бный Илия́ Му́ромец, Пече́рский, и му́ченик Вонифа́тий Та́рсийский

Лико́вствует днесь земля́ Ру́сская, во́ина и чудотво́рца своего́ Илию́ Му́ромца прославля́юще, я́ко той в Це́ркви торжеству́ющей пребыва́я, сорату́ет сро́дницем свои́м и Це́ркве вои́нствующей, на враги́ ви́димыя и неви́димыя Руси́ Свято́й испроша́я у Го́спода вспоможе́ние, да невозбра́нно сла́вят и чтут лю́дие ру́сские Христа́ Бо́га.
Му́ченик Твой, Го́споди, Вонифа́тий во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего, име́яй бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́, сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости. Того́ моли́твами спаси́ ду́ши на́ша.

    Святые этого числа стоят рядом не случайно. Преподобный Илия Муромец, Печерский, подвизался в двенадцатом веке и прошёл путь от ратного поля до пещерного затвора. Мученик Вонифатий Тарсийский пострадал за Христа в Тарсе Киликийском при Диоклетиане, около двести девяностого года, и был он до того рабом и управителем в доме римлянки Аглаиды. Один был воином и стал иноком, другой был невольником и стал мучеником, и обоих Церковь славит за одно и то же, за перемену жизни.

 «Итак переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа» (2 Тим. 2:3), пишет апостол Тимофею, и воинство тут выходит одно, а поприща разные. Илия отвоевал своё в поле, а кончил в пещере, отдав всё, что нажил. «Добрый хозяин господин деньгам, а плохой слуга» (Даль), и в этом смысле Илия хозяином оказался добрым, потому что смог со своим расстаться. Вонифатий же не держал оружия вовсе и всю свою битву выдержал в руках мучителей. Народный день держится на той же перемене жизни. Зарок, который клали перед образом, начинается с малого, как начал Вонифатий своё правило в дороге, а былина об Илье рассказывает ту самую брань, которую он довёл до конца в пещере.

 Именины нынче у Ильи и у Вонифатия. Имя Илия еврейское и значит крепость Господня, а Вонифатий латинское, доброй судьбы, благотворящий, и обоим именам их носители ответили сполна. Поклониться преподобному Илии идут в Ближние пещеры Киево-Печерской лавры, где он лежит нетленным, и в Карачарово под Муромом, на его родину, где при Троицкой церкви устроена часовня его имени, а живущие там крестьяне Ильюшины числят себя его потомством. Глава же мученика Вонифатия хранится в Риме, в ризнице храма святого Алексия, человека Божия, поставленного над церковью его имени.

 В «Полном христианском месяцеслове», изданном в Киеве в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, под девятнадцатым декабря стоит память преподобного отца нашего Илии Муромца, чудотворца печерского, бывшего в двенадцатом веке. Поминается он и в службе преподобным Ближних, Антониевых, пещер, где почивает нетленно. Служба зовёт его непреоборимым воином и замечательным подвижником и говорит о нём так: в руке имущего от оружия язву, в сердце же любовь ко Христу, соделавшую ему рану глубочайшую, и сею он паче венчается.

 Афанасий Кальнофойский писал, что Илия жил за четыреста пятьдесят лет до его времени, а стало быть около тысяча сто восемьдесят восьмого года. В народе преподобный звался Чоботком. В «Книге, глаголемой описание о российских святых» он назван прямо богатырём.

 Одно ли это лицо с былинным Ильёй Муромцем, старинные писатели решали розно. Граф Михаил Толстой замечал, что мнение это ничем не доказано. Карамзин, Калайдович, Любомудров и иные считали преподобного и богатыря одним человеком. Народ же не колебался никогда.

 В русских былинах Илия Муромец представлен человеком набожным. Он ставит часовни, и одна из них, в четырёх верстах от Мурома, с колодцем, доныне слывёт под его именем. Он строит храмы в Киеве и в других городах. В народных сказаниях говорится, что после ратной службы и всех своих подвигов он раздал нажитое на украшение церквей и на нищих, отдал себя одному богоугождению и странствовал по Русской земле.

 Западный путешественник Эрих Лассота, бывший в Киеве в шестнадцатом веке, описывал Старокиевскую Софийскую церковь и говорил, что вне её, в особой каплице, стояла гробница Илии Муромца, знаменитого героя, о котором рассказывают много преданий. Гробница та ныне разрушена, а рядом сохранилась гробница его товарища, имени которого запись не называет.

 Московский священник Иоанн Лукьянов в тысяча семьсот первом году записал в своём путешествии в Святую землю, что второго февраля ходил он в Антониеву пещеру и видел там преподобных отцов в нетленных плотях, лежащих как живые, и было их множество, как звёзд небесных. Видел он там и воина Илию Муромца в нетлении, под золотым покровом, ростом с нынешних крупных людей. Левая рука его пробита копьём, и язва вся видна, а правая изображает крестное знамение.

 Архиепископ Черниговский Филарет добавляет, что у преподобного три первых перста соединены вместе и протянуты, а безымянный и мизинец пригнуты к ладони, и почивает он в молитвенном положении. Верное изображение молящейся десницы издано было в тысяча семьсот тридцать шестом году. Лаврский изобразитель вырезал на дереве образ преподобного с надписанием: преподобный Илья Муромский, иже вселися в пещеру преподобного Антония в Киеве, идеже доныне нетленен пребывает.

 Страдание святого мученика Вонифатия

 Жила в Риме женщина по имени Аглаида, дочь Акакия, бывшего некогда начальником города. Была она молода, красива и богата, законного мужа не имела и проводила дни свои в грехе. Был у неё верный раб, управитель дома и всех имений её, молодой и красивый, по имени Вонифатий, и с ним она жила в беззаконной связи, а он сверх того был предан пьянству. Говорится о сём не для срама, а ради чудного изменения их жизни, ибо, когда святым воздаётся похвала, не умалчивается и о прежних грехах их, дабы никто из грешных не отчаивался.

 Настало сильное гонение на христиан, и Аглаиде пришло сильное желание иметь в своём доме мученические мощи. Позвала она Вонифатия и наедине сказала ему, что многими грехами осквернены они оба, а от благочестивого мужа слышала она, что имеющий у себя мощи мучеников и чтущий их получает помощь ко спасению. И просила она его идти в те страны, где воздвигнуто гонение, и принести мощи одного из святых мучеников, чтобы с честью положить их у себя и построить храм.

 Вонифатий с радостью согласился. Госпожа дала ему много золота, ибо мученических тел даром не отдавали, а продавали дорогой ценой, и сверх того дала на милостыню нищим, и приготовил он благовония и полотна. Выходя из дому, он сказал ей, смеясь:

 – А что будет, госпожа, если я не найду никакого тела мученика, и моё тело, замученное за Христа, принесут к тебе, примешь ли ты его тогда с честью?

 Аглаида рассмеялась и назвала его пьяницей и грешником, а потом укорила и сказала, что ныне время не для глумления, а для благоговения, и что в пути надлежит ему беречься всякого бесчинства, ибо святое дело должно совершать честно.

 Принял он к сердцу приказание госпожи и отправился в путь, размышляя о том, к чему станет прикасаться своими осквернёнными руками. И стал он сокрушаться о прежних грехах и решил поститься, не есть мяса и не пить вина, а молиться усердно и часто, чтобы прийти в страх Божий. Страх же есть отец внимания, а внимание матерь внутреннего покоя, от которого рождается начало и корень покаяния. Так насадил в себе Вонифатий корень покаяния и стяжал желание к совершенному житию.

 Достигнув Малой Азии, вошёл он в киликийский город Тарс, где при Диоклетиане и Максимиане шло жестокое гонение. Оставив рабов в гостинице, сам он, не отдыхая, пошёл на место мучения. Там увидел он множество народа и страдающих христиан, которым была объявлена одна вина, вера и благочестивая жизнь, а муки налагались на всех разные и жестокие. И на всех лицах видна была духовная радость, ибо укрепляла их благодать Божия.

 Исполнившись Божественной ревности, Вонифатий стал посреди того места, начал обнимать мучеников, которых было уже около двадцати, целовать их ноги и прижимать их к груди, называя блаженными, и воскликнул велегласно:

 – Велик Бог христианский! Велик Он, ибо помогает рабам Своим и укрепляет их в столь великих муках!

 Судья приказал схватить его и спросил, кто он. Святой ответил, что первое и самое любимое имя его есть христианин, пришёл он из Рима, а имя, данное родителями, Вонифатий. Судья велел ему принести жертву богам, обещая дары и избавление от мук, но святой отвечал, что христианин он и только это судья от него услышит.

 Тогда повесили его вверх ногами и били так, что от тела отпадали куски мяса и обнажались кости. Он же, будто не чувствуя, смотрел на святых мучеников и утешался тем, что удостоился страдать вместе с ними. Вонзали ему острые иглы под ногти, а он молча терпел, возведя очи к небу. После велел судья растопить олово и влить ему в горло, и святой молился, прося у Господа явного знамения, а мучители открыли ему рот железными орудиями и влили олово, но вреда ему не было. Народ, увидев это, содрогнулся и восклицал, что велик Бог христианский, и бросился к идольскому капищу, желая его разорить, а на судью негодовал и метал в него камни, так что тот со стыдом убежал в дом свой.

 Наутро судья снова сел на судейское место и стал хулить имя Христово. Святой не стерпел хулений и обличил безумие поклоняющихся бездушным богам, и разгневанный судья велел растопить котёл смолы и бросить в него мученика. Но сошёл с неба Ангел и оросил его, а вылившаяся смола попалила многих стоявших вокруг язычников, святой же вышел невредим. Тогда мучитель испугался и велел усечь его мечом.

 Испросив себе время на молитву, Вонифатий обратился к востоку и молился, чтобы принял Господь душу его с миром и вчинил его вместе со святыми мучениками, сохранившими веру до конца. Так помолившись, преклонил он голову под меч и был усечён, и из раны его истекла кровь вместе с молоком. Видевшие это чудо тотчас обратились ко Христу числом около пятисот пятидесяти человек.

 Между тем спутники его сидели в гостинице и ждали. Не дождавшись ни к вечеру, ни ночью, ни на другой день, стали они дурно отзываться о нём, полагая, что он где-нибудь напился, и говорили, смеясь, что вот как их Вонифатий отправился отыскивать святые мощи. И, вспоминая прежний нрав его, повторяли между собою:

 – Разве пьяница и распутник будет страдать за Христа?!

 На третий день пошли они искать его по городу и встретили человека, который сказал им, что накануне некий чужестранец пострадал за Христа и был усечён мечом. Они описали приметы Вонифатия, что невелик он ростом и рыж волосом, и человек тот сказал, что это, наверное, и есть тот, кого они ищут, но они не поверили. Тогда он привёл их на место казни. Увидев усечённое тело и приложив голову к туловищу, они удостоверились и весьма изумились, а вместе с тем устыдились, ибо думали и говорили о нём дурно.

 И когда они смотрели на лицо святого, вдруг увидели, что Вонифатий понемногу открывает глаза и милостиво глядит на них, как на друзей, и уста его улыбаются, а лицо светится, будто прощает он им всё, чем они против него согрешили. Они ужаснулись и обрадовались разом и, проливая слёзы, просили раба Христова забыть грехи их.

 Отдав нечестивым пятьсот золотых, взяли они тело и голову святого, помазали благовониями, обвили чистыми плащаницами, положили в ковчег и повезли к госпоже своей. Когда приближались они к Риму, Ангел Божий явился Аглаиде во сне и сказал:

 – Готовься принять того, кто был раньше у тебя слугой, ныне же стал нашим братом и сослужителем, прими того, кто был рабом у тебя, а теперь будет твоим господином, и благоговейно почитай его, потому что он хранитель души твоей и защитник твоей жизни.

 Проснувшись, она ужаснулась, взяла почтенных клириков и вышла навстречу мученику, которого посылала рабом, а приняла господином, со слезами и с честью. И вспомнила она пророчество, сказанное им на пороге, и благодарила Бога. В имении своём, в пятидесяти стадиях от Рима, построила она храм во имя мученика Вонифатия и положила там святые мощи, и многие чудеса стали совершаться по молитвам его, и подавались исцеления больным.

 После и сама блаженная Аглаида раздала всё имение нищим, отреклась от мира и, прожив восемнадцать лет в великом покаянии, скончалась с миром и была положена рядом с гробом мученика. Так эта двоица святых, чудесно изменив прежнюю свою жизнь, получила добрый конец. Один кровью омыл свои грехи и удостоился мученического венца, другая слезами и суровою жизнью очистила себя, и оба явились оправданными пред Господом Иисусом Христом, Которому слава вовеки.