Игнатьев день

Холод на Игнатия заполняет закрома (народный месяцеслов)

    Со второго числа на дворе становится та самая пора больших морозов, о которой в деревне говорят коротко и уважительно. Изба остывает быстро, и подтапливать её надо чаще обычного, дров уходит вдвое против осеннего, колодцы промерзают, а прорубь за ночь подёргивается таким льдом, что поутру её долбят заново. «Мороз не велик, а денежки тают» (Даль), и всякая зимняя неделя обходится хозяину дороже летней, хотя работы в ней вчетверо меньше.

 Скотина в такие дни требует особого догляда. Её обогревают, подстилают гуще и дают корму больше обычного, чтобы легче переносила холод, и хозяин лишний раз обходит хлев, слушая, не жмётся ли она по углам. На улицу без нужды не выглядывают вовсе, а всё, что можно, делают в тепле.

 Главное же дело этих дней делается не на дворе, а под ним. Хозяин с фонарём спускается в подполье и в амбар и проверяет, не подобралась ли стужа к тому, что должно дожить до весны, не прихватило ли морозом картофель в яме, не отсырела ли рожь в сусеке, не треснула ли кадка с квашеньем. Работа эта не тяжёлая и не спешная, а между тем от неё зависит, чем будет сыт двор в марте, когда старый запас кончается, а нового ещё нет. «Весенняя озимь в закром не ходит» (Даль), и надеяться на будущее поле, стоя над нынешним сусеком, дело пустое.

 Зовут это число Игнатьевым днём, по священномученику Игнатию Богоносцу, епископу Антиохийскому, которого царь Траян осудил на растерзание зверям. Прозвание своё он объяснил перед лицом самого царя, и носить в себе оказалось у него делом, а не званием.

 Вспоминает Церковь в это число и великого русского подвижника, праведного Иоанна Кронштадтского, всероссийского пастыря и чудотворца, скончавшегося второго января тысяча девятьсот восьмого года.

 По дороге в Рим Игнатий просил римских христиан не мешать его смерти и назвал себя пшеницей Божией, которую измелют зубы зверей, чтобы вышел чистый хлеб Христов. Так народное присловье о закромах и слово святого о себе самом сходятся на одном зерне.

Народные Традиции

    Морозы этих дней не только пугали, но и обнадёживали, ибо крепкий холод в середине зимы сулил добрый урожай. «Конь без спотычки, корова без передою, да закром без убыли» (Даль), и в этом счёте закром стоит последним, но по нему и мерили год. О лете судили по этому дню коротко. Чем ядрёнее морозы, тем жарче обещались летние месяцы, а коли на Игнатия шёл снегопад да мела метель, ждали в июле частых дождей.

 С этого дня старались оберечь дом и всё хозяйство от напастей, для чего по старому обычаю обносили вокруг села иконы, а в иных местах обносили образами стол в избе. Обыкновение это связывали с самим наименованием святого Богоносцем, понимая его как наказ носить и обносить иконы, тем более что в разговорном языке образа нередко звали богами, недаром и киот именовали божницей.

 Народ соединил тут две разные вещи. Крестный ход есть дело церковное, доброе и древнее, и когда село обходят с образами и молитвой о своих дворах, скотине и хлебе, это не суеверие, а прошение к Богу. А вот объяснение к нему приделано по созвучию имени, и настоящее значение прозвания сам Игнатий сказал царю прямо. Он носил Христа в сердце, а не иконы вокруг села, и одно другого не заменяет. Обойти село с образами и не переменить в себе ничего значит сделать половину дела.

 Выходили в этот день и в сад, отряхивать иней с яблонь, чая тем доброго урожая плодов. Дело это разумное и без всякой приметы, потому что намёрзший куржак тяжёл, ветви под ним обвисают и обламываются, а к весне обмороженная кора отходит. Хозяин, который стряхнул иней с яблони в январе, увидит плоды в августе не потому, что угадал день, а потому, что дерево дошло до августа целым.

Трапеза Дня

    Пост с этого дня входит в самую строгую свою пору наподобие Страстной недели, рыбы нет ни в субботу, ни в воскресенье, масла нет, и остаётся у хозяйки только то, что лежит в закроме. «Мужик простой, как кисель густой» (Даль), и в самые тесные дни года стол становится таким же, без затей и без прикрас. На стол в такой день идёт ржаной кисель, блюдо будничное настолько, что о нём и не писали, а между тем мучные заквашенные кисели, овсяный, ржаной и гороховый, стояли и в повседневном, и в обрядовом столе, и делали их густыми, солёными либо сладкими.

 Кисель этот ничем не сродни нынешнему сладкому питью из ягод и крахмала. Он зерновой и кислый, потому что тесто перед варкой заквашивают, и от закваски у него берётся тот ржаной дух, ради которого его и ели. От горохового киселя он отличается не приёмом, а самим зерном, ибо гороховая мука даёт вкус ореховый и глухой, а ржаная кислый и живой, отдающий чёрным хлебом. Застывает готовый кисель так, что стоит колом и режется ножом на ломти, и в этом виде он делается ношей удобной, которую берут с собою в дорогу и на работу.

 Ржаной кисель

 Взять два стакана ржаной муки, всыпать в горшок, залить тремя стаканами тёплой воды и размешать, чтобы не осталось комков. Положить в жижу корку ржаного хлеба и поставить в тепло на ночь, а лучше на сутки, покуда не закиснет и не пойдёт по ней мелкий пузырь. Кислоту пробовать языком, и должна она взяться заметно, но без горечи. Закисшее процедить сквозь редкое сито, отжимая гущу, и корку вынуть. Влить процеженное в чистый горшок, посолить и варить на малом огне, мешая без остановки, покуда не загустеет и не станет тяжело ходить ложке. Кто любит помягче, оставит так и подаст горячим, ложкой. Кто хочет по-старинному, выльет горячее в мелкую посудину, смоченную холодной водой, и вынесет на холод, и за ночь кисель встанет колом, а утром его вырезают ломтями. Есть его постом полагается с солью, а к нему подавать ржаной хлеб и квас.

Духовное Слово

    Зерно в закроме есть ещё не хлеб. Оно лежит целое, чистое, годное, и по нему считают достаток, а есть его нельзя. Чтобы стать хлебом, ему надо выйти из закрома, пройти жернова, замеситься и попасть в печь. И до тех пор всё, что о нём можно сказать, это только имя.

 и уже не я живу, но живёт во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня (Гал. 2:20).

 Царь спросил Игнатия, что значит его прозвание, и тот ответил в одну строку, что носящий Христа Бога в душе своей есть Богоносец. Он не сказал ни про сан, ни про сорок лет во главе церкви, ни про учителя своего Иоанна Богослова. Он назвал место, а не заслугу. И себя самого просил не считать христианином, покуда он им не станет на деле, а не по имени.

 С этого и начинается нынешняя работа. Не спрашивай себя, веруешь ли ты, потому что на такой вопрос всякий ответит себе да, и ответит искренне. Спроси иначе. Что во мне переменилось за нынешний день. О ком я вспомнил, кроме себя. Кому уступил, когда мог не уступать. Промолчал ли там, где привык говорить лишнее. Это и есть проверка, и она честная, потому что на неё нельзя ответить чувством, а только делом.

 Носить в себе не значит непрестанно думать о Боге, на такое не хватит ни у кого сил. Это значит помнить о Нём в те минуты, когда никто не смотрит и когда легче всего забыть. За столом, где о тебе говорят дурно. В споре, где ты уже победил и осталось только добить. Над чужой ошибкой, о которой так удобно рассказать третьему. «Добрый жернов всё смелет, плохой сам смелется» (Даль), и человек не портится и не делается разом, а перетирается день за днём тем, что с ним случается.

 Не всякая тяжесть от Бога и не всякую надо терпеть молча. Есть беда, из которой надо выходить, есть болезнь, которую надо лечить, есть зло, которому надо противиться. Но есть и обыкновенная жизненная тягота, которую привыкли считать помехой своей вере, а она и есть та мельница, где вера только и делается верой. Пока всё гладко, никто не знает, что он носит в себе. Узнаётся это на неудобном.

 Ноша, о которой идёт речь, тем и отлична от прочих, что она несёт несущего. Зерно, лежащее в закроме, сохранно, но бесполезно, а хлеб, вышедший из печи, кормит и того, кто его ел, и того, кто рядом. Не бойся, что тебя перетирает. Бойся остаться целым зерном.

 Священному́чениче Игна́тие Богоно́сче, научи́ нас носи́ти Христа́ не и́менем еди́ным, но се́рдцем и де́лом, и испроси́ у Го́спода, да не оста́немся мы то́чию зва́нием христиа́не. Моли́ Бо́га о нас.

Священному́ченик Игна́тий Богоно́сец, епи́скоп Антиохи́йский

И нра́вом прича́стник, / и престо́лом наме́стник апо́столом быв, / дея́ние обре́л еси́, Богодухнове́нне, / в виде́ния восхо́д, / сего́ ра́ди сло́во и́стины исправля́я, / и ве́ры ра́ди пострада́л еси́ да́же до кро́ве, / священному́чениче Игна́тие, // моли́ Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим.

    Священномученик Игнатий был епископом Антиохийским, третьим по счёту после апостола Петра и святого Евода, и управлял той церковью сорок лет. Учился он у апостола и евангелиста Иоанна Богослова, и соучеником его был Поликарп Смирнский, а сам он знался с апостолами и сопровождал апостола Петра в странствиях. В сто седьмом году, при императоре Траяне, его в оковах повели из Антиохии в Рим и отдали зверям на растерзание, а по дороге он написал семь посланий, которые Церковь читает доныне и по которым и поныне видно, как жили христиане первого века.

 «Один хлеб, и мы многие одно тело, ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор. 10:17), пишет апостол Павел, и Игнатий этим и жил. Он первым назвал Церковь соборной. Он же, по бывшему ему откровению об ангельском пении, ввёл в службу два чередующихся хора, поющих попеременно, и порядок этот из Антиохии разошёлся по всей ранней Церкви и стоит в храмах поныне. «С именем Иван, без имени болван» (Даль), и это о том же самом с другого конца, ибо имя даётся не для счёта, а чтобы человек ему отвечал. Игнатий своему имени ответил.

 Прозвание его село поняло буквально и обходило дворы с образами, а святой разумел его о сердце. Именины нынче у Игнатиев, и имя это латинское и значит огненный. Мощи святого, перенесённые некогда в Антиохию, после были возвращены в Рим и лежат в церкви священномученика Климента, папы Римского, а к празднуемому в тот же день праведному Иоанну Кронштадтскому идут в Иоанновский монастырь на набережной Карповки в Петербурге, где он и почивает.

 Рассказывают об Игнатии вот что. Когда он был ещё младенцем, а Господь ходил по земле и учил народ, родители его стояли среди слушавших и держали при себе своё дитя. Взглянув на них, Господь подозвал отрока, поставил посреди народа, обнял и, взяв на руки, сказал, что если не обратятся и не будут как дети, не войдут в Царство Небесное. Отсюда и пошло прозвание, ибо он был носим руками Воплощённого Бога. Но святой и сам после объяснил его иначе, сказав, что носил Бога в сердце своём и в устах, и оба толкования Церковь держит вместе.

 Учился он у святого Иоанна Богослова вместе с Поликарпом, будущим епископом Смирнским. Советом апостолов был поставлен епископом в Антиохию, где ранее, чем где-либо, появилось самое имя христианское, и, приняв церковь, не щадил сил своих, являя во всём апостольскую ревность.

 Ему было откровение, в котором он видел ангельские лики, поющие попеременно: пока пел один, другой молчал и слушал, а когда первый кончал, начинал второй, и так они прославляли Святую Троицу, будто передавая друг другу песнопение. Получив это, Игнатий завёл такой же порядок сперва в своей Антиохийской церкви, а оттуда чин этот был принят повсюду.

 Одержав тяжёлую победу над скифами, царь Траян счёл, что помогли ему языческие боги, и пожелал возблагодарить их жертвами по всей державе. Тогда и поднялось сильное гонение, ибо христиане жертв не приносили и ложность тех богов обличали. Идя войной на армян и парфян, царь оказался в Антиохии, и там на Игнатия донесли, что почитает он Богом Христа, осуждённого Пилатом, и устанавливает законы о хранении девства, о презрении к богатству и ко всему, что приятно в жизни.

 Траян призвал его и перед всем синклитом спросил, тот ли он, кто зовётся Богоносцем и противится царскому повелению, ведя всю Антиохию вслед за своим Христом. Святой ответил, что это он. Тогда царь спросил, что значит его прозвание.

 – Носящий Христа Бога в душе своей есть Богоносец, – ответил Игнатий.

 Царь возразил, что и они носят своих богов в памяти и имеют их помощниками против врагов. Игнатий отвечал, что горько ему слышать, как идолов называют богами, ибо Един есть Бог Истинный, Создатель неба, земли и моря, и Един Господь Иисус Христос, и царству Его не будет конца, а если бы царь познал Его, то и порфира его, и венец, и престол были бы много крепче.

 Траян стал уговаривать. Обещал сделать его первосвященником великого Дия и назвать отцом синклита, только бы принёс жертву вместе со всеми. Игнатий ответил, что нет ему пользы быть первосвященником Дия, когда он архиерей Христа, Которому приносит хвалу и старается всего себя принести в жертву, чтобы иметь в себе подобие добровольной Его смерти. А когда царь напомнил, что Тот был пригвождён ко кресту при Пилате, святой сказал, что желает быть жертвою Тому, Кто пригвоздил ко кресту грех и крестом победил всю силу его начальника.

 Царь сказал, что у него, видно, нет здравого ума. Игнатий на это ответил ещё твёрже: отдай меня зверям, распни, предай мечу или огню, я всё равно не принесу жертвы бесам, ибо не боюсь смерти и не ищу временных благ, а желаю одних вечных и стремлюсь только к тому, чтобы прийти ко Христу Богу моему, благоизволившему умереть за меня.

 Тогда вступил синклит, укоряя, что бог его умер, а мёртвый не поможет никому. Святой ответил, что Господь его вочеловечился ради нас, добровольно принял крест и погребение, в третий день воскрес, низложил силу врага и вознёсся на небеса, чтобы восставить нас из падения, а из почитаемых ими богов ни один не сотворил подобного. Боясь, что он ещё более посрамит их богов, царь велел отвести Игнатия в темницу. Всю ночь Траян не спал, придумывая казнь, и решил отдать его зверям, а синклит присоветовал сделать это не в Антиохии, чтобы святой не прославился среди своих граждан и чтобы другие, глядя на него, не укрепились в вере. Пусть, говорили они, его в оковах отведут в Рим, и там, измученному долгой дорогой, казнь будет тяжелее, и никто не узнает, кто он был, а подумают, что погиб один из злодеев.

 Услышав приговор, Игнатий возблагодарил Господа за то, что удостоен засвидетельствовать совершенную любовь к Нему и связан железными узами так же, как апостол Павел, и возложил на себя оковы с радостью, будто прекрасное ожерелье.

 Выходя из Антиохии, он помолился за свою церковь и вручил стадо Богу. В Смирне встретился он с Поликарпом, своим соучеником, а к нему стекались епископы, пресвитеры и диаконы из асийских городов, чтобы видеть его и слышать. Он утверждал их в вере, велел беречься возникавших тогда ересей и держаться апостольских преданий.

 Тут он и понял, что римские христиане могут вступиться и затворить ему открытую дверь мученичества, и послал им письмо с просьбой не мешать. Он писал, что боится их любви, ибо им легко сделать то, что хотят, а ему трудно будет достигнуть Бога, если они его пожалеют.

 – Я пшеница Божия, – писал он, – пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым.

 Просил он и о другом, о чём стоит помнить всякому: молиться, чтобы ему не говорить только, но и желать, чтобы не называться только христианином, но и быть им на самом деле.

 В Троаде он узнал радостную весть, что гонение в Антиохии утихло и церкви его возвращён мир, и оттуда писал к филадельфийцам и смирнянам. Дальше шёл через Македонию и Епир, посещая по дороге храмы, уча и ободряя немощных.

 В Риме его встретили тамошние христиане, полные радости и скорби разом. Иные надеялись уговорить народ отказаться от кровавого зрелища, но святой умолял их этого не делать и, преклонив колена вместе с братьями, молился о церквах, о прекращении гонения и о том, чтобы верующие хранили взаимную любовь.

 Наступил праздничный день, и его вывели на арену. Весь город собрался, потому что прошёл слух, что епископ Сирский будет отдан зверям. Он же обратился к народу светлым лицом и сказал, что принимает казнь не за злодеяние и не за беззаконие, а ради Единого своего Бога, любовью к Которому объят, и повторил вслух то же самое слово о пшенице, которое написал в письме. Как только он договорил, на него выпустили львов, и они растерзали его, оставив одни твёрдые кости.

 Бывшие в Риме верующие собрали их и с честью положили в особом месте вне города, а после честные останки были со славою перенесены обратно в Антиохию. Узнав же о кончине Игнатия, о его мужестве и о том, как без боязни и с радостью шёл он на смерть, Траян пожалел о содеянном. А услышав о христианах, что люди они добрые и кроткие, живут воздержанно, любят чистоту, удерживаются от дурных дел и царству его ничем не противны, велел более не искать их для казни и позволил жить в покое.