Прокопьев день

Либо корму жалеть, либо лошадь (Даль)

    Зима только входит в силу, а хозяин впервые за долгую пору берётся не за работу, а за счёт. Считать приходится всё разом. Сколько сена осталось на сеновале и до какого срока его хватит при таком морозе, сколько ржи в сусеке и много ли надо отложить на семена, довольно ли дров в поленнице и не придётся ли среди зимы ехать в лес. До нового хлеба ещё больше полугода, а запасы уже убывают заметно, и от этой простой мысли делается не по себе даже в тёплой избе. «По сусеку глядя, месят квашню» (Даль), да только сусек к весне пустеет вернее, чем полнится.

 Имя дню дано по блаженному Прокопию Вятскому, Христа ради юродивому. Двадцати лет, услышав, что родители думают о его женитьбе, он тайно ушёл из родной деревни в Хлынов и принял на себя подвиг юродства, в котором и прожил до самой кончины.

 Хозяин нынче стоит в холодном амбаре с непокрытой головой и слушает. Обычай велел ему наслушивать сусеки, и он в самом деле замирает над ними, вслушиваясь, не идёт ли из зерна тихий гул. Потом он торкает зерно, то есть пробует рукой дно сусека, не отсырело ли, не завелась ли мышь, и ссыпает горсть обратно, глядя, как она течёт между пальцев.

 Сосчитать запас дело доброе, только считать его надо не для одного себя.

Народные Традиции

    Наслушивать сусеки выходили в этот день по всей округе. Хозяин входил в амбар один, стоял тихо и слушал, и коли слышался ему в зерне гул, ждал недоброго, сердитого лета. Тут же он и торкал зерно, пробуя дно сусеков.

 Гудения бояться незачем, а вот дело, при котором его слушали, было верное и нужное. Зерно, засыпанное осенью, к середине зимы отсыревает снизу, слёживается и начинает преть, и снизу же в него заходит мышь. Хозяин, который в январе полез рукой на дно сусека, разворошил слежавшееся и увидел мышиный ход, спасал себе весенние семена. «Рожь в сусек пришла сам-пят» (Даль), и радость эта осенняя, а сберечь её до сева дело зимнее и куда более хлопотное.

 Тут же считали и корм. Счёт этот тем и страшен, что он честный, и если корма съедено больше, чем рассчитано, весной скотина выйдет из хлева на своих ногах едва живая, и никакая жалость дела уже не поправит. «Каково лето, таково и сено» (Даль), а зима показывает, каково оно вышло на самом деле. Хозяин в этот день решал, чем разбавить сено, много ли можно отпустить соломы, кого перевести на скудный корм, а кого нет.

 Приметы дня коротки. Коли снег не ляжет до третьего числа, год будет неурожайным. По птице судили о погоде. Вороны и галки, что вьются в воздухе, предвещают снег, садятся на землю к оттепели, а на верхушки деревьев к морозу.

Трапеза Дня

    Стол в эти дни строгого поста скуден и пуст. Рыбы нет, масла нет, и печь нынче не растапливают, потому что в такой день едят то, что уже готово. «Сухари хоть не вари, так можно есть» (Даль), и потому к столу нынче ржаные сухари с солью, та самая еда, которая лежит в запасе именно для дней, когда варить нечего либо некогда.

 Сухарь не есть подача хлеба, и путать их не надо. Хлеб пекут, чтобы съесть его нынче или завтра, а сухарь сушат, чтобы пережить, и стоит он в Домострое не в столовой росписи, а в перечне того, что запасают впрок, рядом с мукой, толокном, солониной и солью. И сказано там же, ради чего этот запас держат, ибо если в каком году не уродилось или вышло дорого, таким запасом хозяин проживёт как даром, да ещё несчастному, больному и бедному ссудит чего и поможет. Хорошо высушенный ржаной сухарь лежит год и не портится вовсе, берётся в дорогу, в поле и на промысел, размачивается в квасе или в горячей воде и делается снова хлебом, а толчёный идёт в дело в десятке блюд.

 Ржаные сухари с солью

 Взять чёрствый ржаной хлеб трёх или четырёх дней и нарезать нетолстыми ломтями, а ломти на бруски. Разложить в один ряд на противень или на лист, чтобы куски не касались друг друга. Печь после хлебов остывает долго, и в этот вольный дух сухари и ставят, держа их там до полусуток, покуда не станут лёгкими и не зазвенят при постукивании. В нынешней духовке довольно двух часов при слабом жаре, и дверцу лучше держать приоткрытой, чтобы уходил пар. Пересушивать до черноты не надо, ржаной сухарь горчит. Кто хочет посолить, разводит ложку соли в полустакане тёплой воды, сбрызгивает бруски перед сушкой и даёт подсохнуть. Готовые остудить досуха и ссыпать в холщовый мешок, а не в кадку с крышкой, потому что от закрытого духа они отсыревают. К столу подавать с солью и квасом, а кто помягче любит, обмакнёт в горячую воду и присолит.

Духовное Слово

    Считать запасы дело хозяйское и доброе. Кто не сосчитал сена в январе, у того в марте падёт корова, и никакое благочестие этого не отменит. Беда начинается не со счёта, а тогда, когда счёт становится единственным делом человека.

 И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и всё добро моё… Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? (Лк. 12:18–20).

 Человек этот не украл и никого не обидел. Он собрал своё, и урожай ему дала земля, а земле дал Бог. Он не сделал ничего дурного, кроме одного. Во всей его речи нет никого, кроме него самого. Житницы мои, хлеб мой, добро моё, душа моя. Он говорит сам с собою, и в целом мире ему не с кем больше поговорить.

 Проверить себя на этом легко, и проверка выходит неожиданно жёсткой. Возьми любое дело, которым ты сейчас занят, и попробуй рассказать о нём, ни разу не сказав «мне» и «моё». Если пересказ рассыпается и рассказывать становится не о чем, это и есть тот случай. А если в деле есть хоть кто-то ещё, ради кого оно делается, дело стоит крепко и без тебя не рухнет.

 Домострой велит держать запас затем, чтобы в дорогой год и самому прожить, и бедному ссудить. Вот вся разница между сусеком и житницей из притчи, и она не в размере. Один и тот же мешок муки может быть заперт на замок от всех, а может стоять у порога, чтобы отсыпать соседу, у которого не хватило.

 Прокопий Вятский тридцать лет прожил без единой вещи. «Одром его была земля, а покровом небо», и всё, что ему давали, он раздавал или бросал. Подражать этому впрямую не надо и не выйдет, да он и не звал никого за собой. Но он показал собою простую вещь, которую человеку с запасами трудно поверить на слово. Можно жить, ничего не имея, и не быть при этом несчастным. Значит, ужас перед пустым сусеком больше самого пустого сусека.

 И потому спроси себя нынче не о том, сколько у тебя осталось. Спроси, кому достанется то, что ты заготовил, и станет ли кому-нибудь теплее оттого, что ты это заготовил. Запас, о котором некому рассказать, есть просто куча в тёмном амбаре. А запас, из которого отсыпают, кормит вдвое, и того, кому отсыпали, и того, кто отсыпал.

 Блаже́нне Проко́пие, ни́щий Христа́ ра́ди, испроси́ у Го́спода нам, име́ющим мно́гое, се́рдца незави́стнаго и руки́ отве́рстой, да не собира́ем еди́ному себе́, но и бли́жнему уделя́ем от того́, что нам вве́рено. Моли́ Бо́га о нас.

Блаже́нный Проко́пий Вя́тский, Христа́ ра́ди юро́дивый

Ве́лию любо́вь ко Го́споду в себе́ име́я, / все претру́дное житие́ твое́ во гра́де Хлы́нове, юро́дствуя, прове́л еси́, блаже́нне Проко́пие, / зной и мраз, глад и жа́жду благоду́шно терпя́, / бие́ния и поноше́ния от люде́й безбо́жных ра́достно принима́л еси́, подви́жниче добропобе́дный, / любо́вию же и добро́м вели́им на зло воздава́я, / мно́зем предрека́л еси́ их ожида́ющее и от неду́гов исцеля́л еси́, беззло́бне, / те́мже, наслажда́яся ны́не в со́нме святы́х, // моли́ Го́спода поми́ловати град и лю́ди, тя почита́ющия.

    Блаженный Прокопий был вымоленным сыном вятских крестьян и тридцать лет юродствовал Христа ради в Хлынове, где и почил в тысяча шестьсот двадцать седьмом году.

 Юродство есть подвиг редкий и опасный, и Церковь никогда не звала к нему всех. Смысл его в том, чтобы отказаться не только от имения, но и от доброго имени, то есть от последнего, за что человек держится, когда у него отняли всё прочее. «Продавайте имения ваши и давайте милостыню», сказано в той же двенадцатой главе от Луки, где стоит и притча о житницах, и Прокопий понял это буквальнее многих. За безымянность и молчание Господь дал ему прозорливость, и он ходил по больным, радуясь над теми, кто выздоровеет, и плача над теми, кому назначено умереть. В день, когда вся деревня пересчитывает сусеки, память его стоит от противного, ибо у него не было ни сусека, ни мешка, и счёта он не вёл никакого.

 Вторым в этот день чтится святитель Пётр, митрополит Московский и всея Руси, родившийся в тысяча двести шестидесятом году. Матери его перед рождением приснился ягнёнок на зелёном лугу, а между рогами его дерево с обильными плодами и цветами. Приняв митрополию над страной, истерзанной игом и усобицами, он первым прозрел спасение Руси в объединении земель вокруг Москвы, настоял на переносе кафедры из славного Владимира в незначительный тогда город, советовал великому князю Ивану Калите возвести Успенский собор и сам совершил его закладку, а для храма собственноручно написал образ Богородицы, отчего и звали его иконником чудным. Почил он в ночь на двадцать первое декабря тысяча триста двадцать шестого года, и у гроба его тотчас стали совершаться чудеса. Именины нынче у Прокопиев и у Петров, а поклониться блаженному Прокопию едут в Киров, в Трифонов монастырь на улице Горбачёва, где он погребён был у Успенского храма, святителю же Петру в Успенский собор Московского Кремля, им заложенный, где он и почивает.

 В шести верстах от Хлынова, в деревне Корякинской, жил крестьянин Максим Плушков. Он и жена его Ирина были люди благочестивые и богобоязненные, почтительные к духовному сану и милостивые к бедным. Детей у них не было, и они усердно просили их у Господа, и Он услышал их молитвы, ибо в тысяча пятьсот семьдесят восьмом году родился у них сын, которого во святом крещении нарекли Прокопием. С малых лет он отличался благочестием и усердно помогал родителям в полевой работе.

 Когда отроку было двенадцать лет, отец послал его одного в поле. Вдруг поднялась страшная буря, и от грома и молнии Прокопий упал с лошади и лежал как мёртвый. Соседи увидели его бесчувственным и известили родителей. С плачем принесли они его домой, и родные собрались к ним. Отрок опомнился и вернулся к жизни, но с того времени находился в исступлении, раздирал на себе одежду и бросал её на землю, ходил нагим.

 Тогда родители привезли больного в Вятскую обитель Успения Пресвятой Богородицы, где архимандритом был её основатель, преподобный Трифон. Припав к ногам преподобного, они просили помолиться об исцелении сына. Отслужив молебен, преподобный Трифон окропил больного святой водой, и он стал здоров. С радостью возвратились родители домой, славя Господа и Его угодника.

 После исцеления Прокопий жил, как и прежде, с родителями и во всём им повиновался. Через некоторое время, взяв у них благословение, он ушёл в город Слободской и три года прожил там у священника Илариона при церкви великомученицы Екатерины, служа ему и послушно исполняя все его повеления.

 Когда блаженному исполнилось двадцать лет, родители стали думать о его женитьбе, но он не чувствовал никакой склонности к семейной жизни. Тайно от них святой удалился в Хлынов и воспринял на себя подвиг юродства Христа ради, раздирая на себе одежды, бросая их на землю и ходя наг и бос.

 От всего сердца возлюбив Господа, он отверг всякое земное стяжание и всякую славу земную. Каждый день обходил он городские церкви и тайно молился перед ними, ходил по улицам и городскому торгу. Он наложил на себя молчание, и почти никто не слышал от него слова. Многие, считая его безумным, смеялись над ним, а неразумные люди и уличные дети часто наносили ему побои. Ни слова не отвечал святой на издевательства и с благодарением терпел удары, будто давались они не его, а чужому телу, и никому из обидчиков не мстил, а молился о прощении им этого греха.

 Терпел он и зимний холод, и летний зной, отдавал плоть свою на съедение комарам и мошкам. Днём подвизался так, а ночью со слезами непрестанно молился, терпя голод и жажду. Постоянного пристанища у него не было, и ночевал он там, где заставала его ночь, на церковной паперти, на улице, в грязи или на куче навоза. Ни рогожи, ни изголовья, ни одежды для покрова он не имел, и, как говорит жизнеописатель, одром его была земля, а покровом небо.

 За такие подвиги Господь сподобил его дара прозорливости. Святой начал ходить по больным города Хлынова. Если видел, что больной выздоровеет, то своими руками приподнимал его с одра, радовался и веселился о нём. Если же провидел, что тому не встать, то начинал плакать над ним, целовать его, складывал руки на груди и знаками указывал готовиться к погребению. Не один раз предсказывал он и городской пожар, поднимаясь заранее на колокольню и звоня в колокола, как бы в набат.

 Вятский воевода князь Александр Ростовский и жена его Наталия были почитателями блаженного. Видя, что предсказания его сбываются, князь часто призывал его к себе в дом, а княгиня своими руками обмывала тело святого и одевала его в новые сорочки. Блаженный, повинуясь им, некоторое время носил их, но вскоре опять раздирал, бросал на землю и попирал ногами. Видя же, что тело его отмыто от грязи, он ложился на землю и ходил по чёрным баням и поварням, покуда оно снова не становилось чёрным, как было.

 В вятской темнице сидел тогда опальный московский боярин Михаил Татищев. Блаженный приходил к нему и приносил то хлеба, то воды, а при этих посещениях тащил узника через окно, бил по замку и стучал в двери тюрьмы, давая знать о скором освобождении. Пророчество вскоре сбылось, ибо пришёл из Москвы царский указ, и Татищев был прощён и возвращён.

 Пришёл однажды святой в приказную избу, где сидел на своём месте воевода князь Григорий Жемчужников. Прокопий снял с его головы шапку и надел на себя, а воевода уступил ему и место. Блаженный сел на нём как судья, потом взял князя за руку, вывел из избы, привёл к тюрьме, затворил его в ней и ушёл. Через несколько дней по царскому повелению воевода и вправду был посажен в тюрьму на неделю за какой-то проступок.

 Чаще же всего приходил он к церкви Вознесения Христова и молился здесь. Священник той церкви Иоанн Колачников был его духовником, и святой часто приходил к нему на исповедь. Тогда блаженный разрешал себя от молчания и беседовал с духовником, как все люди, а не как юродивый, и каждый воскресный день приобщался Святых Христовых Таин. И с клятвою заповедал он духовному отцу никому не говорить о том, что он беседует с ним по-человечески, чтобы никто не узнал о его добровольном подвиге, покуда Господь не переселит его из сей жизни.

 Так подвизался блаженный тридцать лет. Господу было благоугодно открыть ему о близкой кончине. Он стоял тогда в Хлынове за утреней в одной церкви, потом перешёл в женский монастырь и был там до конца богослужения. Выйдя, он остановился на Пятницком мосту и молился, а перейдя его, сел и отёр своё тело снегом. Потом пришёл под городскую башню, называемую Вышкой, обратился лицом на восток, снова усердно помолился и с миром предал Господу свою душу, и руки его остались молитвенно простёртыми.

 Узнав о кончине, духовный отец его известил городского воеводу и духовенство. Подьячий Симеон Павлов испросил позволения приготовить тело к погребению, и с честью перенесли его в дом, где со всем усердием облекли в погребальные ризы. Собралось всё духовенство города, жители с жёнами и детьми, и все молились почившему праведнику. Погребли его в монастыре преподобного Трифона с северной стороны Успенского храма двадцать первого декабря тысяча шестьсот двадцать седьмого года. Всего жития его было пятьдесят лет, из которых тридцать он провёл в юродстве Христа ради.

 Через тридцать девять лет, в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, девица Марфа Тимофеева из Слободского уезда, одержимая нечистым духом, после усердной молитвы в Вятском Успенском монастыре увидела двух светоносных мужей, называвших друг друга Трифоном и Прокопием, и они обещали ей скорое исцеление, и она вскоре избавилась от своего недуга.