Иван Долгий, Иван-Хлеборост

На Ивана долгого сажай огурцы (Даль)

    Лето встало на порог, и день вытянулся так, что ему тесно между зорями. Свет приходит рано, когда в избах ещё спят, и уходит поздно, когда скотина давно стоит в хлеву, а в небе над полем всё не гаснет светлая полоса. Земля прогрета, рожь поднялась густо и ровно, по межам цветут травы, на огородах чернеют свежие гряды. «На Ивана Долгого весна потом умывается, честному народу в пояс кланяется, на красно лето из-под белой ручки глядит» (народный месяцеслов). В долгих сумерках над рекой кричат стрижи, и вечерняя заря сходится с утренней так близко, что ночь выходит короткой и светлой.

 Хозяйка приходит с нивы под вечер, когда долгий день клонится, а солнце ещё высоко. Ей за сорок, лицо у неё обветренное и тёмное от загара, на голове выгоревший платок, рукава холщовой рубахи закатаны до локтя, подол подоткнут. Она становится на колени у свежей гряды, делает в мягкой земле лунки, опускает в каждую по огуречному семечку, заравнивает ладонью и подвигается дальше, не разгибая спины. Сажает она нарочно под вечер, а не в полдень, ибо знает, что огурец, посаженный при ярком солнце, даёт много пустоцвета, а посаженный к ночи или в облачный день принимается добро. «День долог, а век короток» (Даль), и она не даёт долгому дню пройти впустую. Кончив гряду, хозяйка выпрямляется, отводит со лба прядь, крестит ровные бугорки и идёт за водой, чтобы полить посаженное до темноты.

 На этом числе Церковь вспоминает благоверного Иоанна Угличского, которого тринадцати лет бросили в темницу заодно с братом Димитрием, годом его моложе. Годы шли для братьев в одних стенах. Когда младший изнемогал и плакал, старший садился рядом, клал руку ему на плечо и не отходил, пока тот не успокаивался, и сам держался тем, что держал другого.

 Долгий день отдан гряде, долгая неволя отдана брату, а короткий век Богу.

Народные Традиции

    Иваном Долгим звали этот день по благоверному князю Иоанну Угличскому, чья память стоит в начале лета, когда дни долги. Долог он был не солнцем, а трудом, ибо подоспела горячая пора сева и посадки и крестьянин тянул работу от зари до зари. Звали его и Иваном-Хлеборостом, так в народе звался и весь июнь, когда хлеб в поле набирает рост, а в закромах его уже почти не остаётся.

 Дел в поле было без числа, и всё не ждало. Досевали запоздалое, обихаживали ниву, сажали на гряды рассаду, а огурцы продолжали сажать и теперь. Вставали с первыми петухами, ибо «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт» (Даль), и трудом захватывали всю долготу дня.

 Главным делом утра был обход нивы. Хозяин шёл краем своей полосы и осенял всходы крестным знамением, поручая их Богу и прося, чтобы уберёг Он хлеб от градобоя, засухи и всякой беды, ибо знал, что не его сила растит хлеб, а Божие благословение. Был на эту пору и обычай чистоты. Бабы выносили на двор половики, мыли и скоблили избу, стирали и проветривали, встречая лето в опрятности, ведь чистота телесная сродни душевной. В Вологодской губернии, где почивают мощи князя-схимника, память его чтили особо.

 Приметы читали по росе, по небу и по живому. Обильная роса поутру да туман, разостланный по низинам, сулили вёдро и погожий день, а если солнце всходило в тучах, ждали ненастья. Дождь в первые два дня июня обещал сухой месяц, а сам по себе был в радость. «Идёт дождь – несёт рожь» (народный месяцеслов), и о таком дожде не горевали. Когда цветы пахли сильно и сладко, ждали дождя, а когда вороны садились на изгородь все клювами в одну сторону, ждали сильного ветра.

Трапеза Дня

    Начало лета приходилось на пору небогатую. Хлеб к июню кончался, квашеную капусту заготавливали так, чтобы её хватило до весны, и щи из кадки к этой поре выходили. Тогда на смену им шли щи зелёные, из того, что подняла сама земля. В горшок шли щавель, молодая крапива, сныть, борщевик, мокрица, а чаще всего щавель с крапивой, и такие травы были немалым подспорьем в народном столе.

 Ломоть в июне резали тоньше, а горшок щей ставили в печь с утра. «Хлеба до обеда, а щей до ужина» (Даль), и щи хлебали и в обед, и в ужин. Ели не спеша, из общей миски, по очереди, с ломтём ржаного хлеба, и за кислые зелёные щи благодарили Бога так же, как за всякий кусок.

 Щи зелёные

 Полкило щавеля и горсть молодой крапивы перебрать и промыть, крапиву прежде обдать кипятком, чтобы не жглась. Сложить щавель и крапиву вместе в горшок, как делали в деревнях, плеснуть полстакана воды и поставить в печь, чтобы зелень припустилась и осела, а потом протереть её сквозь сито. Небольшую луковицу мелко порубить и подрумянить на сливочном масле, столовую ложку муки подсушить на сковороде до золотистого цвета. Протёртую зелень развести в горшке четырьмя стаканами горячей воды, положить лук, посолить и снова поставить в печь. Когда щи закипят, ввести муку, разболтанную в половнике отвара, и держать в печи, пока щавель не потемнеет, около четверти часа. Два крутых яйца порубить. Щи разливать по мискам горячими и в каждую класть рубленого яйца и ложку густой сметаны.

Духовное Слово

    Долгий день красен, когда он полон дела. А бывают и иные долгие дни, когда человеку нечего ждать и некуда спешить, и часы тянутся в болезни, в разлуке, в одиночестве, и не видно им конца.

 «Терпение нужно вам, чтобы, исполнив волю Божию, получить обещанное» (Евр. 10:36).

 На тридцать второй год неволи, весною, старший из братьев угасал. В темницу заглядывало тёплое солнце, а он просил об одном, о постриге, и, уже едва говоря, ободрял младшего, которому предстояло остаться одному. Схиму он принял с такой радостью, с какой иные встречают свободу.

 Он не растерял долгих лет в ропоте. Терпение не есть пустое ожидание, когда человек стиснул зубы и считает дни. Это верность, которая каждый день заново исполняет волю Божию там, куда человек поставлен, хотя бы этим местом была темница. А обещанное Богом есть Царство Небесное, и для него не пропадает ни одна минута долгого дня, понесённая с Богом. Господь, Который видел каждый час узника, видит и твой.

 Есть, верно, и рядом с тобой человек, у которого дни тянутся без конца, старик, давно не выходящий из дома, больной, прикованный к постели, родственник, оставшийся один. Зайди к нему нынче или позвони и не спеши уходить. Посиди подольше, расскажи, что делается на свете, послушай его, и долгий день его станет на час короче и светлее.

 Преподо́бне о́тче Игна́тие, благове́рне кня́же Иоа́нне, научи́ нас долготерпе́нию твоему́, да и на́ши до́лгие, нелёгкие дни, Бо́гу пре́данные, принесу́т до́брый плод, и терпе́нием стя́жем спасе́ние душа́м на́шим.

Благове́рный князь Иоа́нн У́гличский, в ино́честве Игна́тий, Волого́дский чудотво́рец

В житии́ свое́м мно́ги ско́рби претерпе́л еси́, блаже́нне,/ и терпе́ния ра́ди вене́ц от Бо́га прия́л еси́,/ и по сме́рти свое́й чудотво́рец показа́лся еси́,/ того́ ра́ди па́мять твою́ пе́сньми почита́ем,/ преподо́бне о́тче наш Игна́тие,/ моли́ся, предстоя́ Святе́й Тро́ице,/ держа́ве сро́дник твои́х богоуго́дней бы́ти// и сыново́м Росси́йским спасти́ся.

    Благоверный князь Иоанн Угличский был сыном князя Андрея Угличского и внуком Василия Тёмного. Тринадцати лет его вместе с младшим братом Димитрием заточили по воле дяди, великого князя Иоанна Третьего, и в узах он провёл тридцать два года, а перед кончиной принял схиму и был наречён Игнатием. Ему молятся о терпении и кротости в долгих скорбях, об утешении узникам, гонимым и невинно страждущим, о незлобии к обидчикам и о мире между родными.

 Подвиг его в том, как он понёс неволю. Он не проклинал дядю, заточившего его, а учил брата молиться о нём и его потомстве, ибо видел в темнице не погибель, а келью, где можно жить, как жили святые отцы, во псалмах, пении и чтении книг. Брату он говорил: «Не скорби, любезный брат мой, о своих узах и темнице». «Без терпенья нет спасенья» (Даль), и юноша, у которого отняли всё, держался этого всю жизнь, а утешая брата, утешался и сам.

 Долгий трудовой день и долгая неволя сошлись в имени этого числа. Крестьянин не жалеет долгого дня, ибо ждёт от него хлеба, а князь не жалел долгой неволи, ибо ждал Царства. Он сеял в своём долгом дне молитву, как крестьянин сеет зерно, и взошла она исцелениями у его гроба.

 Мощи благоверного князя почивают под спудом, в Вологде, в Спасо-Прилуцком монастыре на Монастырской улице, в нижнем храме Спасского собора, у ног преподобного Димитрия Прилуцкого. Главный престол этого храма освящён во имя Димитрия и Игнатия Прилуцких. Имя Иоанн по-еврейски значит «Бог помиловал», «благодать Божия», а иноческое имя Игнатий понимают как «огненный», и в тесной темнице горел в князе тихий огонь молитвы.

 Родился блаженный князь Иоанн около 1477 года и принял святое крещение в Великих Луках. Отцом его был князь Андрей Васильевич Угличский, сын великого князя Василия Тёмного, а матерью благоверная княгиня Елена. С самого младенчества отрок являл несвойственную летам сдержанность, был кроток сердцем и негневлив, как писал о нём современник, инок Лонгин, составитель его жития. Не влекли княжича ни игры, ни потехи, и, едва выучившись грамоте, он всем сердцем прилепился к чтению божественных книг.

 Рано познал Иоанн и горечь утраты. На шестом году он лишился матери и в скорби обрёл единственную отраду, тёплую молитву. Дни он проводил при церковных службах, ночи в молитвенном бдении, превыше всех наслаждений ставил беседы с людьми благочестивыми, а паче всего любил творить милостыню. Посреди придворной роскоши он более походил на инока, нежели на наследника удела, был воздержан в пище, прост в одежде и украшен не пышностью, а благими нравами.

 Время было смутное, исполненное княжеских усобиц, и великий князь Московский Иоанн Третий не доверял родному брату, Андрею Васильевичу. Осенью 1490 года Андрей приехал из Углича в Москву и был принят ласково, а на другой день великий князь позвал его к обеду, провёл в покой, называвшийся западнёю, и оставил там одного. К Андрею вошли бояре и, обливаясь слезами, объявили, что он взят. Андрей встал и сказал: «Волен Бог, да государь брат мой старший, князь великий Иван Васильевич; а суд мне с ним пред Богом, что берёт меня неповинно». В то же время послали в Углич за его сыновьями, Иоанном и Димитрием, заковали их в цепи и свезли в Переяславль. Иоанну было тогда тринадцать лет, а брату его двенадцать.

 Из Переяславля отроков скоро перевезли на Белоозеро, а когда отец их скончался в московском заточении, перевели в Вологду и затворили в тесной и душной темнице, в тяжких оковах. Всё их достояние составляла одна икона Божией Матери «Всех скорбящих Радость», отчее благословение. Исторгнутые из мира в нежном возрасте, лишённые родных и друзей, видевшие вокруг лишь суровые лица стражей, юные князья нашли опору в одной молитве. Особенно Иоанн, проводивший дни и ночи в молитве, достиг такого смирения и умиления, что непрестанно проливал слёзы и как бы не чувствовал тяготы уз.

 Когда брат его Димитрий изнемогал и впадал в уныние, Иоанн напоминал ему о Боге, о терпении святых, о воздаянии страждущим без вины. «Не скорби, любезный брат мой, о своих узах и темнице, – говорил он. – Бог внушил дяде нашему, государю великому князю Иоанну Васильевичу позаботиться о душах наших, отлучить нас от сего суетного света, чтобы отнять от нас заботу о нём». Он звал брата молиться о том, чтобы неволя послужила им в пользу и чтобы Бог дал силу с радостью до конца претерпеть её, и молиться о государе дяде и о детях его. Он напоминал, что апостолов побивали камнями, мученики терпели различные муки, а преподобные отцы сами оставляли всё и терпели для Бога голод и жажду. Так блаженный страдалец смотрел на свою участь как на строение Божией премудрости, которая и ошибочные дела людские обращает ко спасению. Сам нуждаясь в утешении, он забывал о собственных скорбях, чтобы спасти брата от отчаяния, и в этом полагал единственную радость своей страдальческой жизни.

 Так минуло более тридцати лет. Наступила тридцать вторая весна заточения, солнечные лучи сильнее пробивались сквозь узкие окна темницы, по временам слышалось пение птиц, и земля покрывалась свежей зеленью. Но весна не радовала Димитрия, потому что старший брат его, единственный друг и утешитель, был нездоров и слабел день ото дня. Сам Иоанн не желал выздоровления, ибо смерть была ему концом мук и соединением со Христом, и только думал о брате, которому без него будет ещё тяжелее, и слабым голосом утешал и ободрял его.

 Об одном лишь пламенно молил узник, сподобиться иноческого пострига. По неотступной его просьбе призвали к одру игумена Спасо-Прилуцкой обители Мисаила, и тот, видя веру и крайнее изнеможение страдальца, облёк его в схиму с именем Игнатий. Новопостриженный несказанно обрадовался ангельскому образу и пролил благодарственные слёзы. Он причастился Святых Таин, осенил себя крестным знамением со словами «Господи, в руце Твои предаю дух мой» и тихо отошёл ко Господу двадцать девятого мая 1522 года (девятнадцатого травеня)¹, сорока пяти лет от роду, из коих тридцать два провёл в темнице.

 Князь Димитрий пал на тело брата и громко зарыдал. «Когда я лишился родителя, в тебе имел отца, друга и утешителя и не чувствовал горести сиротства и тягости тюрьмы, – говорил он. – А теперь кто утешит меня в горести моего заключения, ободрит и развеет скорбь мою?» Но, взирая на спокойное и светлое лицо почившего, который казался не умершим, а уснувшим, и обоняя благоухание, наполнившее темницу, он перестал плакать и порадовался блаженной кончине брата.

 Как не может укрыться город, стоящий на верху горы, так от жителей Вологды не утаилась ангельская жизнь узника, хотя почти никто его не видел. Весть о его кончине собрала к дверям темницы весь город. Одному лишь князю Димитрию, несмотря на его рыдания, не позволили проводить брата далее порога тюрьмы. При звоне колоколов игумен Мисаил с братией и градским духовенством изнесли тело схимника и понесли его в соборную церковь Воскресения Христова для отпевания.

 Ещё во время шествия мощи начали источать исцеления. Расслабленная женщина по имени Александра, жившая в посаде, не владела ни руками, ни ногами. Услышав о кончине благоверного князя, она стала призывать его в молитве и получила облегчение, а когда на другой день велела вести себя за гробом и прикоснулась к нему, встала совершенно здоровой. После литургии и отпевания игумен Мисаил при всём народе перенёс тело князя-схимника в свою обитель и положил его в ногах чудотворца Димитрия Прилуцкого, под церковным алтарём.

 Ещё прежде, чем тело предали земле, совершилось новое чудо. Михаил из Прилуцкого села, одержимый смертной болезнью, велел нести себя в монастырь, и когда над усопшим пели последнюю панихиду, прикоснулся к гробу и тотчас встал здоровым. Тогда игумен велел каменщику Давиду из того же села сделать над могилой каменную гробницу. Давид по невежеству сел во время работы на гробницу и почувствовал нестерпимую боль, а исцелился лишь тогда, когда со слезами испросил у святого прощения, и, докончив работу, вернулся домой, прославляя угодника Божия.

 Женщина Соломония, двадцать лет не слышавшая ушами и не видевшая одним глазом, приложилась к гробу преподобного Игнатия и стала слышать и видеть. Иродион, слуга Бориса Соловцева, слепнувший от болезни, которой не помогали никакие лекарства, приложился к гробам преподобных Димитрия и Игнатия и вскричал от радости, что всё видит ясно. При игумене Афанасии в обитель привели женщину Дарью из деревни Павшино со скорченной рукой, которую не могли исцелить врачи. Братия отслужила молебен, а в тонком сне болящая увидела, как в келью вошли преподобный Игнатий в схиме и за ним преподобный Димитрий в священном облачении. «Отче, прости сию женщину от её болезни», – сказал Димитрий, и Игнатий, взяв болящую за руку, сказал: «Встань!» Она пробудилась здоровой. Пономарь обители монах Гурий, обезумевший от зубной боли и бессонницы, ночью потёр дёсны покровом с гробницы святого и тотчас исцелился.

 Житие и чудеса преподобного Игнатия вскоре после его кончины описал инок Лонгин, смиренно прибавив, что от многого собрал малое, ибо от гроба святого, как из неисчерпаемого источника, все приходящие с верою получают исцеление. Мощи его доныне сокрыты под спудом в нижней церкви Прилуцкого монастыря, в ногах чудотворца Димитрия.

 Князь Димитрий оставался в узах и после брата. Через пять лет в Вологду приезжал великий князь Василий Иоаннович, был у Прилуцких чудотворцев и щедро одарил монастыри, но узника своего, двоюродного брата, так и не посетил. Лишь в 1540 году с Димитрия сняли оковы, а свободы так и не вернули. Он пробыл в заключении около пятидесяти лет, жил добрым и богоугодным житием, преставился ко Господу и был погребён в том же монастыре, у ног брата.

 ¹ Память благоверного князя Иоанна стоит первого июня, ибо в XVI веке разница стилей была десять дней, а ныне тринадцать.