Максимов день, Максим-утешитель

Со всем Максим, и котомка с ним (В. И. Даль)

    Днём была оттепель, а к вечеру подтянуло, и всё, что оттаяло, село обратно инеем. Сад стоит белый до последнего прутика. Иней взялся не крупой и не хвоёй, а мохнатым войлоком, каким он бывает только после сырого дня, и облепил ветви так плотно, что яблоня сделалась вдвое толще себя самой. Снег под ногами уже не скрипит, а поддаётся и слипается. На западе догорает узкая розовая полоса, а над садом стоит месяц, и стоит он не резким серпом, а мутным, будто его завесили дымкой, и края у него расплылись. На этот месяц и смотрят, ибо по нему судят о будущем жите.

 Из дому выходят двое, муж и жена, и выходят вместе. Он придерживает дверь, чтобы не хлопнула, она сходит с крыльца, поправляя платок одной рукой, потому что вторая уже занята, ибо взялись они за руки ещё в сенях и так и идут через двор, а это на людях не принято и оттого делается только нынче. «Согласного стада и волк не берёт» (Ермолов), и согласие своё они нынче показывают всему двору. У яблони останавливаются, поднимают руки, не разнимая их, и стряхивают иней с нижних веток. Войлок сходит разом и осыпается им на плечи и на шапку. И оба говорят вслух то самое, ради чего вышли, и говорят негромко, но вслух, а не про себя.

 Преподобному Максиму Исповеднику, старику семидесяти пяти лет, отрезали язык и правую руку, чтобы он замолчал и больше не писал, а он и без языка говорил яснее прежнего.

 Двое во дворе и старик без языка заняты, если вдуматься, одним и тем же делом. Обоим есть что сказать, и оба говорят это вслух. Разница между верой в сердце и верой на языке кажется малой, а весь нынешний день стоит ровно на ней.

Народные Традиции

    Третьего февраля память двух Максимов, и народ, не разбирая, свёл их в одного. Преподобный Максим Исповедник, богослов и страдалец, и преподобный Максим Грек, книжник, пришедший на Русь с Афона и оставивший переводы, проповеди и труды по грамматике, слились в одного Максима-утешителя, помощника в бедах и заступника обиженных. Помогло тому и то, что Максим Грек привёз с собою Ватопедскую икону Божией Матери, которая так и зовётся, «Отрада», или «Утешение».

 Главный обычай дня был домашним и коротким. Супруги выходили во двор, держась за руки, и вместе стряхивали иней с деревьев, приговаривая «Что Бог соединил, то человеку разъединить не под силу». Случайной черты в нём нет ни одной.

 Иней взят не ради красоты. Он ложится ночью разом на весь сад, ни одну ветку не обойдя и ни одной не выбрав, и в этом смысле он есть то, что пришло на двоих сразу, не спрашивая. Стряхивают его вдвоём, потому что одному человеку с деревом не управиться, а вдвоём управишься с любым. Руки не разнимают, и в этом вся суть, ибо работа делается двумя руками, из которых одна мужняя, а другая женина. А слово говорится вслух, и вот это в обычае самое важное. Его не думают про себя и не носят в сердце, его выговаривают на морозе, во дворе, там, где слышно.

 «Где любовь, тут и Бог» (Даль), и в этом обычае присловье стоит буквально. Слово, которое приговаривают супруги, ничего не требует и ни к чему не понуждает, а признаёт уже совершившееся.

 Был у дня и второй обычай, тихий и не такой заметный. Максима почитали утешителем в обидах, и в его день добрым словом вспоминали тех, кто когда-то пришёл на помощь. Не благодарили в лицо и не отдавали долг, а именно вспоминали вслух, за столом или в разговоре, называя человека по имени и говоря, что он для тебя сделал. «Доброе дело и в воде не тает» (Даль), а всё же и ему нужен свидетель, и крестьянин, поминавший добром соседа, когда-то его выручившего, не платил и не рассчитывался, а свидетельствовал. В этот же день молились Максиму о заступничестве вдов и сирот, то есть о тех, за кого некому сказать слово.

 Приметы дня клали на вечернее небо и на утреннюю зарю. Затуманившийся месяц, выглянувший из-за облачка, обещал доброе жито в закромах, а небо безоблачное и ясное сулило, что на будущий год в амбарах будет пусто. Говорили, что «Если в Максимов день погоже, так и весна будет пригожа» (народный месяцеслов). Ясная заря сулила мороз, а день холодный и сухой обещал жаркий август.

Трапеза Дня

    Пирог в русском доме пекут не на всякий день, а к случаю. Само слово стоит рядом с пиром, и пекли пироги на именины, на свадьбу, на праздник и просто по приходу гостей, а иногда и вовсе без начинки, потому что важен был не фарш, а то, что на стол подано хлебное изделие лучшей муки. «Без пирога именинника под стол сажают» (Даль), так что пирог на именинах был делом чести, а не прихоти. Пирог тем и отличается от каши, что его нельзя съесть в одиночку и незаметно, ибо выносят его целым, кладут посреди стола и режут при всех. Оттого он и есть еда, которою дом свидетельствует о себе перед гостем.

 Начинку в пирог клали ту, что была под рукой, отчего потроха тут не бедность, а расчёт. Птицу зимой бьют по одной, и от каждой остаётся горсть того, что не хранится и что назавтра пропадёт, то есть печёнка, сердце, пупок, шейка и обрезки. Порознь этого не хватит и на одного, а собранное за несколько дней и порубленное вместе с луком и крутым яйцом даёт начинку сытную и духовитую. Пирог с потрохами есть в точности то, что делают из малого, собранного по крохам, и в феврале это умение дороже всякого достатка.

 Пирог с потрохами

 Потроха, куриные или гусиные, перебрать, промыть и отварить в подсоленной воде до мягкости, печёнку опустив последней, ибо она поспевает скоро и от долгой варки твердеет. Вынуть, дать обсохнуть и порубить сечкой некрупно, чтобы чувствовался кусок. Луковицу изрубить и обжарить в том жиру, что снят с отвара, смешать с потрохами, прибавить два крутых яйца рублёных, посолить, поперчить и подлить ложки три отвара, чтобы начинка не была сухой. Тесто взять дрожжевое, поставленное с вечера, разделить надвое и раскатать два пласта, нижний потолще. На нижний выложить начинку, не доводя до края, накрыть верхним и защипать край, заворачивая его валиком к себе и часто прижимая. Дать пирогу подойти под полотенцем с полчаса, смазать яйцом, наколоть вилкой в трёх местах, чтобы вышел пар, и сажать в печь на средний жар. Готов он, когда низ отстаёт от пода и стучит глухо.

Духовное Слово

    Защипка есть шов, и делают её пальцами. Хозяйка кладёт верхний пласт на нижний и идёт пальцами по всему кругу, подворачивая и прижимая край, и так до того места, откуда начала. Работа простая до смешного, а пирог держится только ею. Если хоть в одном месте защипано слабо, начинка найдёт это место сама и вытечет на под, и никакая красота верхней корки уже не поможет. Шов не украшение, шов есть то, чем две вещи сделаны одной.

 Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф. 19:6).

 Слово это Христос сказал не в проповеди, а в споре. Фарисеи подошли к Нему и спросили, по всякой ли причине можно разводиться с женою, и спросили не ради истины, а искушая. Он же ответил им напоминанием о начале, о том, что оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью. И прибавил, что теперь их уже не двое, но одна плоть. А когда фарисеи возразили, что Моисей позволил давать разводное письмо, Христос сказал, что Моисей позволил это по жестокосердию их, а сначала не было так.

 Разлучение не отменено законом и не сделалось невозможным, и люди расходились тогда и расходятся теперь. Господь говорит не о том, чего нельзя сделать, а о том, кто чего не властен сделать. Соединяет Бог, а расторгает человек, и потому расторжение всегда есть работа не в свою силу. Так и защипку разорвать может всякий, хоть ногтем, и никакого умения для этого не надо, а сделать её заново на испечённом пироге нельзя вовсе.

 И тут открывается, зачем мужу с женою понадобилось выйти во двор и сказать вслух. Мужу и жене известно, что их соединил Бог. Знать это про себя мало, и они выходят и выговаривают, а иней сыплется им на плечи, и слово стоит в морозном воздухе паром. «Слово не воробей, вылетит, не поймаешь» (Даль), и обыкновенно так говорят в укор, а нынче оно поворачивается лицевой стороной, ибо сказанное вслух уже не отобрать назад.

 Оттого и старик, у которого отрезали язык, не проиграл ничего. Его ведь не звали отречься. Его звали промолчать, и уговаривали ласково, и предлагали за молчание место рядом с царём. А когда и обещание, скреплённое целованием Евангелия, не устояло против царского гнева, Максиму говорили «Имей в сердце своём какую угодно веру; никто тебе не запрещает». И он ответил «Замалчивать слово, значит отрицать его», и прибавил, что сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению.

 Есть у тебя нынче то, что ты держишь в сердце и не выговариваешь, а надо бы. Прощение, которое ты уже дал внутри, но человек об этом не знает. Благодарность тому, кто когда-то тебя вытащил, а ты так и не сказал ему этого вслух и всё откладываешь. Вина, которую ты давно признал перед собою и не признал перед тем, кого обидел. Всё это, покуда оно не сказано, есть вера в сердце без исповедания устами, то есть половина дела, а половина дела в таких вещах не считается вовсе. Иди и скажи. Слова стоят дороже, чем кажется, и стоят они не тогда, когда красивы, а тогда, когда сказаны.

 Слово, о котором речь, не то, которым спорят и берут верх, а то, которым признают вслух уже совершившееся. Старику отрезали язык, потому что боялись именно этого, и напрасно отрезали, ибо сказанное однажды не отбирается, а стоит и держит, как защипка держит пирог.

 Преподо́бне о́тче Макси́ме, языка́ и десни́цы лише́нный, но сло́ва не отда́вый, испроси́ нам у Го́спода дерзнове́ния изрещи́ уста́ми, е́же се́рдцем ве́руем, и не отлага́ти до́брое сло́во на у́тро. Моли́ Бо́га о нас.

Преподо́бный Макси́м Испове́дник

Правосла́вия наста́вниче, / благоче́стия учи́телю и чистоты́, / вселе́нныя свети́льниче, / мона́шествующих богодухнове́нное удобре́ние, / Макси́ме прему́дре, / уче́ньми твои́ми вся просвети́л еси́, цевни́це духо́вная. // Моли́ Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим.

    Молятся преподобному Максиму об укреплении в вере и о даре слова, и особенно тогда, когда сказать правду страшно или невыгодно. Молятся ему и об оклеветанных, ибо на суде против него выставляли свидетелей, которые сами не видели его никогда, а ссылались на умерших. Народ же, соединивший в одном имени двух Максимов, звал его утешителем в обидах и просил заступничества вдовам и сиротам, то есть тем, за кого сказать некому. Сам он оставил множество богословских трудов, и часть их вошла в «Добротолюбие», а среди сказанного им есть слова, которые стоит помнить и мирянину: «Замалчивать слово, значит отрицать его».

 От Максима не требовали отречься, от него требовали только молчания ради мира, и он ответил, что молчание о вере есть то же отречение. «Молчание – знак согласия» (Даль), и потому он лишился языка и руки, которыми говорил и писал, но не промолчал. Народный обычай дня держится той же мысли с житейской стороны. Супруги выходят во двор и выговаривают вслух, что соединены Богом, хотя знают это и без слов, и добром вспоминают вслух тех, кто когда-то помог. Исповедание устами и сводит монаха, судимого царским судом, с мужем и женою у заиндевелой яблони.

 Мощи преподобного покоятся в Грузии, где он и скончался в изгнании. Монастырь его имени стоит в Лечхуми, у крепости Мурис-Цихе близ города Цагери, и там в две тысячи десятом году при поновлении храма под алтарём были обретены мощи, а в две тысячи пятнадцатом году, после исследования, Грузинская Церковь признала их подлинными. В России же поклониться можно второму Максиму нынешнего дня. Преподобный Максим Грек почивает в Троице-Сергиевой лавре, а привезённая им Ватопедская икона Божией Матери, именуемая «Отрада, или Утешение», доныне известна по спискам во многих русских храмах.

 Именины нынче у Максимов. Имя латинское, и происходит оно от слова «максимус», то есть «величайший», превосходной степени от «магнус», великого. Житие открывается словами, что он был «велик не только по имени, но и по жизни», и в этом вся судьба человека, у которого отняли всё, кроме того, чем он был.

 Великий не только по имени, но и по жизни, преподобный Максим родился в царственном городе Константинополе. Происходя от высокопоставленных и благочестивых родителей, он основательно изучил философию и богословие, достиг высшей славы своею мудростью и был уважаем даже в царских палатах. Царь Ираклий, видя его разум и праведную жизнь, почтил его, помимо его воли, званием первого своего секретаря и включил в число своих советников.

 В это время возникла ересь монофелитов, признававших во Христе только одну волю и одно хотение, вопреки православному исповеданию, требующему признавать в Господе нашем два естества и две воли, особенные для каждого естества, но соединённые в одном Лице Христовом. Распространителями её стали патриархи Кир Александрийский и Сергий Константинопольский, а вслед за ними увлечён был и сам царь. Блаженный Максим, видя, что ересь проникла в царские палаты, стал опасаться, как бы и ему не совратиться по примеру многих, а потому оставил своё звание и всю славу мирскую и ушёл в Хрисопольский монастырь, предпочитая быть у порога в доме Божием, нежели жить в шатрах нечестия. Спустя несколько лет он был избран там настоятелем.

 Патриарх Сергий внушил царю написать исповедание неправой веры, названное «экфесис», то есть изложение, и повелел всем так веровать, вследствие чего Церковь была раздираема смутою. Авва Максим скорбел духом и много плакал, а услышав, что на Западе ересь отвергнута, оставил свой монастырь и пошёл в западные страны, утверждая по пути в вере африканских епископов. Наконец пришёл он в Рим. К тому времени царь Констанс написал своё исповедание, назвал его типосом, то есть образцом, и разослал повсюду. Святой Максим советовал папе Мартину созвать поместный собор и осудить это писание соборно, что и было сделано.

 Царь, услышав об этом, исполнился гнева и послал в Италию своего наместника. Папа Мартин был схвачен и заточён в Херсонесе, где и скончался, а несколькими днями ранее схвачен был в Риме и преподобный Максим с учеником своим Анастасием и в оковах отправлен в Константинополь. Там посланные царём мужи схватили его, босого и без одежды, влачили по улицам и заперли одного в тёмном помещении.

 На допросе в собрании сената его называли предателем отечества и врагом царю и упрекали, будто он предал сарацинам Александрию и весь Египет. Обвинители сослались на свидетелей, а когда Святой просил призвать их, отвечали, что тех уже нет в живых. Тогда же он сказал и то, что было главною его виной перед царём: «Исследовать и определять догматы веры есть дело священнослужителей, а не императоров». Не сумев склонить его, судьи отправились к царю и сказали: «Максим непобедим в речах, и никто не может убедить его, даже если бы кто-либо стал его мучить». Преподобный был осуждён на изгнание во Фракию, а ученики его сосланы порознь.

 Прошло время, и к нему были посланы епископ Феодосий и два патриция. После долгой беседы язык преподобного, движимый Святым Духом, одолел противников. Они умилились, начали плакать, поклонились святому и приняли его учение, обещая веровать согласно с ним, а для подтверждения обещания облобызали Евангелие, честный крест и святые иконы. Но, вернувшись и изложив всё царю, они убоялись гнева его и снова обратились к ереси.

 Тогда привезли преподобного в Константинополь, и на другое утро явились к нему патриции Епифаний и Троил, а с ними и епископ Феодосий, тот самый, что клялся на Евангелии. Ему объявили волю царя, что если он вступит в общение и примет типос, его с честью введут в церковь, поставят рядом с царями, приобщат Святых Таин и провозгласят отцом. Святой, обратившись к епископу Феодосию, со слезами сказал: «Все мы, владыка, ожидаем великого дня судного. Ты помнишь, что было недавно говорено и обещано пред святым евангелием, животворящим Крестом и святыми иконами». Епископ, с потупленным взором, кротко сказал: «Что же могу я сделать, когда благочестивый царь хочет иного?» Авва Максим отвечал ему: «Зачем же ты и бывшие с тобою касались святого Евангелия, когда у вас не было твёрдого намерения исполнить обещанное? Поистине, все силы небесные не убедят меня сделать то, что вы предлагаете. Ибо какой ответ дам я, не говорю Богу, но моей совести, если из-за пустой славы и мнения людского отвергну правую веру, которая спасает любящих её?»

 Когда Святой сказал это, все встали, исполненные гнева, и, бросившись к нему, били его руками, терзали и влачили по полу, топтали ногами и оплевали человека Божия с головы до ног. Успокоившись, они снова сели и стали уговаривать иначе. Патриций Троил сказал: «Типос не отрицает двух воль во Христе, а только заставляет молчать о них ради мира Церкви». Авва Максим сказал на это: «Замалчивать слово, значит отрицать его, как об этом говорит Дух Святой чрез пророка: нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их. Поэтому, если какое-либо слово не высказывается, то это вовсе не есть слово». Тогда Троил сказал: «Имей в сердце своём какую угодно веру; никто тебе не запрещает». Святой Максим возразил: «Но полное спасение зависит не от одной сердечной веры, а и от исповедания её, ибо Господь говорит: кто отречётся от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным. Равно и Божественный апостол учит: сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению. Если же Бог и Божественные пророки и апостолы повелевают исповедовать словом и языком таинство веры, которое приносит всему миру спасение, то нельзя принуждать к молчанию относительно исповедания, чтобы не умалялось спасение людей».

 Тогда предали его градскому воеводе. Тот, обнажив святого старца и повергнув его на землю, велел бить его острыми воловьими жилами, не устыдившись ни старости его, имевшей более семидесяти лет, ни почтенного вида. Били так жестоко, что земля обагрилась его кровью и на теле не оставалось ни одного неповреждённого места. То же сделали и с учеником его. На утро их снова привели в судилище и, извлёкши многоглаголивый язык преподобного, источавший реки премудрых учений, глубоко, у самой гортани, отрезали без всякого милосердия, желая наложить молчание на богословствующие уста. Но Господь, давший некогда немому способность речи, подал и Своему рабу возможность и без языка говорить ещё лучше и яснее, чем прежде. Узнав об этом, еретики воспылали ещё большею злобою и отрезали ему правую руку и бросили на землю. То же сделали и с учеником его Анастасием.

 После этого преподобного и ученика его влачили по всему городу с поруганием, показывая их отрезанные языки и руки всему народу, а затем сослали порознь в дальнее изгнание, без пищи и одежды, нагих и босых. Преподобный Максим вследствие тяжких ран не мог держаться ни на лошади, ни в повозке, и воины сплели корзину наподобие постели и, положив в неё старца, с большим трудом несли его к месту заточения, в отдалённую скифскую страну, где и заключили в темнице.

 В последнем изгнании преподобный прожил среди тяжких страданий ещё три года, не пользуясь ни от кого ни услугами, необходимыми в его старости, ни человеколюбивым попечением. Когда же Господь восхотел вывести его из темницы на вечный простор Небесного Царствия, то утешил его прежде Божественным явлением, а затем возвестил час кончины. Блаженный страдалец исполнился великой радости и с весельем предал душу свою в руки Христа Бога, Которого возлюбил от юности своей и за Которого столько пострадал. Погребён он в том же городе, и на могиле его были видны три чудесные лампады, светившие пламенем несказанного сияния и озарявшие то место.