Агафий-полухлебник

Агафоник-полухлебник в закромах спины не разгибает, здоровому зерну счёт ведёт (народный месяцеслов)

    В амбаре свой воздух и свой холод. Он не жжёт лица, как на дворе, а стоит ровно, сухо и неподвижно, и пахнет в нём пылью, деревом и тем едва сладким духом, какой бывает только от зерна. Свет входит полосами через щели в тесовой стене, и в этих полосах медленно ходит мучная пыль, поднятая от одного шага. Пол под ногами гулкий. Закрома стоят в ряд вдоль стены, и по ним сразу видно, каков год, ибо два полны до половины, а третий пуст и выметен дочиста, и в углу его лежит вымороженный мышиный помёт, который сюда уже не вернётся. С улицы доносится синица, и кричит она звонко и часто, а это к морозу.

 Хозяин пришёл сюда не за мукой. Он стоит у первого закрома, запустив руку в зерно по локоть, и стоит долго, потому что рукою узнают больше, чем глазом, а именно не отсырело ли снизу, не завелось ли тепло в глубине, не идёт ли от него затхлым. Потом он берёт горсть, выносит на свет и перебирает пальцем, отделяя щуплое от полного. Потом переходит ко второму закрому, и вот там он делается совсем другим. Там лежит посевное, и его он смотрит не горстью, а поштучно, и мерка у него для него отдельная, и рука у него над ним осторожная, как над чужим. «Живём, хлеб жуём, а ино и посаливаем» (Даль), а вот это зерно не жуют вовсе.

 Священномученик Климент Анкирский, сам сирота, в голод подбирал детей, брошенных при дорогах, носил их в дом вдовы Софии, взявшей его самого вместо сына, и кормил от её достатков.

 В амбаре и в том доме считали одно и то же и по-разному. Тут считают, чтобы дожить, и это правильно. Там отдавали, когда самим не хватало, и это больше правильного.

Народные Традиции

    Пятого февраля, на Агафия-полухлебника, крестьянин шёл в амбары поглядеть, сколько осталось хлеба до весны, ибо к этой поре, как и корма скоту, наполовину убывали и хлебные запасы. Отсюда и прозвище, и оно чисто счётное, ибо полухлебник есть тот, при ком половина хлеба прожита.

 Дело это делали не наспех и не для очистки совести. Амбары в этот день приводили в порядок целиком. Пустые закрома выметали и вычищали до последнего зёрнышка, а двери и стены латали и поправляли, если в том была нужда. Тут расчёт двойной. Выметенный дочиста закром не заводит ни затхлого духа, ни мыши, и остаток года стоит чистым, а щель в стене, не заделанная в феврале, к марту впустит сырость, и подмокнет то немногое, что осталось. «Достают хлеб горбом, достают и горлом» (Даль), и терять уже добытое из-за нечиненой доски было последним делом.

 Особой статьёй шло посевное зерно, и проверяли его непременно и отдельно от всего прочего. «Агафоник-полухлебник в закромах спины не разгибает, здоровому зерну счёт ведёт» (народный месяцеслов), и слово «здоровому» тут не украшение. Посевное смотрят иначе, чем едомое, ибо его перебирают, отвевают щуплое, глядят, не тронуто ли теплом и не проросло ли, и держат отдельно, и мерят отдельной меркой.

 Причина же тому простая и страшная. К февралю прожита половина, а до нового хлеба ещё полгода, и семенное зерно есть единственный запас, который лежит нетронутым и который можно съесть. Оно лежит рядом, оно годно в пищу, оно ничем не хуже прочего, и всякая семья, у которой закрома пустеют, знает про него и думает о нём. «Семена съедим, так по урожаю тужить не станем» (Даль), и слышна в нём та горькая усмешка, какой у народа говорят о последней черте, ибо, съевши семена, ты и вправду избавишься от заботы об урожае, потому что сеять будет нечего. Оттого проверка посевного и была делом не хозяйственным, а почти нравственным, ибо, пересчитывая его, человек всякий раз наново решал не трогать.

 Приметы дня клали на птицу, потому что кроме птицы во дворе в феврале живого мало. Коли утром кричит синица, ждали мороза. Коли гуси и утки купаются в снегу, ждали оттепели или метели. Говорили и так, что «Если морозом не возьмёт, то все дороги заметёт» (народный месяцеслов), и выбора между тем и другим не давали.

Трапеза Дня

    Печёнку не хранят. Она не солится, не мёрзнет впрок и не терпит и суток, и едят её в тот же день, когда бьют скотину, и мало найдётся частей туши, о которых так не спрашивают, куда их девать, потому что девать их некуда. Оттого печёнка в крестьянском доме есть не блюдо, а событие, и приходится оно на день забоя, а не на день, когда захотелось.

 Целый день на дворе считают то, что должно пролежать до весны и дольше, а на стол ставят единственное, чего сберечь нельзя ни при каком старании. «Всякой вещи время» (Даль), и одно бережётся, а другое съедается сразу, и одно без другого не бывает.

 Жарят её просто, и просто именно потому, что печёнка не терпит долгого. Чем дольше она на огне, тем суше и жёстче, и переваренная делается как подошва, а чуть недодержанная остаётся нежной. Лук же кладут не для духа, а по делу, ибо он даёт ту сладость и ту влагу, которых печёнке самой недостаёт.

 Печёнка с луком

 Печёнку взять говяжью или телячью, снять с неё плёнку, поддев ножом с краю, и вырезать протоки. Нарезать нетолстыми ломтями и вымочить с полчаса в молоке или в холодной воде, чтобы вышла горечь, потом обсушить полотенцем начисто, ибо мокрая не подрумянится, а станет тушиться. Луку взять вдвое против печёнки по объёму, нарезать полукольцами и распустить в сковороде на топлёном сале до мягкости и золота, после чего выложить и держать в тепле. На тот же жир, прибавив, если мало, положить печёнку в один слой, не тесня, и жарить на сильном огне по две-три минуты с каждой стороны, не более. Как выступит на верхней стороне розовая роса, пора переворачивать. Солить только в самом конце, ибо от ранней соли печёнка отдаёт сок и твердеет. Вернуть лук на сковороду, перемешать, накрыть и снять с огня, дав постоять малое время под крышкой. Подают с ржаным хлебом.

Духовное Слово

    Отдельная мерка для посевного зерна есть вещь совершенно лишняя. Мерка как мерка, тот же короб, та же зарубка, и зерно в ней то же самое. Никакой хозяйственной надобности держать её особо нет, можно мерить общей и записывать в другой столбец. А держат отдельно, и ставят её не рядом с прочими, а в свой угол, и берут в руки реже. Потому что вещь, которою мерят неприкосновенное, сама делается неприкосновенной, и человек устроен так, что ему нужен для этого отдельный предмет.

 Дающий же семя сеющему и хлеб в пищу подаст обилие посеянному вами и умножит плоды правды вашей (2 Кор. 9:10).

 Апостол говорит это коринфянам о сборе денег для нищих иерусалимской церкви, то есть о деле самом житейском, и в середине рассуждения о деньгах вдруг разделяет надвое то, что для глаза едино. Семя сеющему и хлеб в пищу. Одно и то же зерно, из одного колоса, и разница между ними не в веществе, а в назначении, ибо одно дано, чтобы съесть и жить, другое дано, чтобы отдать земле и не увидеть его больше до лета. Дающий и того и другого один, и оба зерна равно Его, но обходиться с ними надо по-разному, потому что первое кончается в тебе, а второе через тебя проходит дальше.

 Тяжесть тут в том, что хлеб в пищу и семя отличаются только тем, что человек решил про них у себя в амбаре. Никакая печать на зерне не проставлена. Всякий февраль всякая голодная семья заново стоит перед этим ничем не защищённым выбором, и никто не помешает ей смешать оба закрома в один. Помешать может только то, что она сама однажды положила себе неприкосновенным.

 Таких закромов и у всякого человека не меньше. Есть в жизни то, что дано на пропитание, время, силы, деньги, здоровье, и всё это ты тратишь и правильно делаешь. И есть в ней то, что дано на сев, и оно всегда выглядит как излишек, который можно съесть. Час, отданный молитве, из которого не выходит ничего видимого. Деньги, отложенные не себе. Терпение, потраченное на человека, который тебе никогда не отплатит. Всё это по виду тот же хлеб, и всё это можно пустить на прожитьё, и никто тебя не осудит, и в трудный год оно даже покажется благоразумием. Только на будущий год окажется, что сеять нечем.

 Всякий сев есть дело неразумное с виду, ибо человек берёт годную пищу и зарывает её в грязь, зная, что может побить градом, вымерзнуть, выгореть, и не имея на этот счёт никаких обещаний, кроме одного. И всё-таки сеет, потому что иначе не бывает вовсе.

 Нынче можно отделить из своего то, что положено не себе, час на молитву или деньги на чужую нужду, и не трогать этого, даже когда покажется, что самому мало. Съеденное семя не болит и не кричит, а просто не всходит потом. Тот, Кто даёт хлеб в пищу, даёт и семя сеющему, и Он один знает, что из отданного взойдёт и когда.

 Священному́чениче Кли́менте, во гла́де ча́да чужи́я собра́вый и препита́вый, испроси́ нам у Го́спода му́дрости отдели́ти хлеб от се́мене, и се́мене того́ во дни ску́дости не косну́тися. Моли́ Бо́га о нас.

Священному́ченик Климе́нт, епи́скоп Анки́рский

Лоза́ преподо́бства и стебль страда́льчества, / цвет свяще́ннейший и плод Богода́нный, / ве́рным, всесвяще́нне, присноцвету́щ, дарова́лся еси́, / но я́ко му́чеников сострада́лец / и священнонача́льников сопресто́льник, / моли́ Христа́ Бо́га // спасти́ся душа́м на́шим.

    Молятся священномученику Клименту о даровании терпения в долгой беде, ибо житие его есть самое продолжительное мучение из всех записанных, и всякий новый мучитель начинал его муку сначала. К нему же обращаются сироты и те, кто растит чужих детей, ибо сам он осиротел ребёнком и был взят в дом чужой женщиной, а после и сам собирал по дорогам брошенных. Сказал он однажды слово, которое стоит помнить всякому, кто голодал: «Я имею хлеб в сердце моём, Самого Иисуса Христа, а потому не взалкаю». Сказано это было на корабле, где он много дней не принимал пищи, и воины, сжалившись, предлагали ему хлеб и воду.

 В Галатии стоял голод, и язычники бросали детей при дорогах, потому что кормить их было нечем. Отрок Климент, сам сирота и сам живущий из милости, подбирал их и носил в дом Софии, и дом её сделался приютом и училищем. «На сиротах свет стоит» (Даль), и мальчик, ещё не ставший епископом, держал этот свет на своих руках. Народный день стоит на том же голоде с другой стороны. Хозяин считает в амбаре оставшийся хлеб, и это дело трезвое и должное, а отдать хлеб, когда он на исходе, есть дело иного порядка, и держится оно не на расчёте, а на том, что человек однажды решил про себя навсегда.

 Погребён святой Климент в родной Анкире, ныне Анкаре, в пещерной церкви, вместе с двумя диаконами, пострадавшими с ним, и к погребению готовила его София. В тот же день вспоминают преподобного Геннадия Костромского, и мощи его почивают под спудом в Преображенском храме Спасо-Геннадиева монастыря, на Любимской земле Ярославского края.

 Именины нынче у Климентов и у Агафангелов. Имя Климент латинское и значит «милостивый», «кроткий», но мать нарекла его иначе, по-гречески, и житие толкует это имя как «молодая виноградная ветвь», розга лозы. Она сделала это нарочно, ибо предвидела, что сын её будет «отпрыском истинной лозы, имеющим принести много кистей, то есть душ человеческих». Имя Агафангел составлено из двух греческих слов и значит «добрый вестник», и юноша этот, бежавший от меча не из страха, а ради того, чтобы пострадать больше, оправдал его вполне.

 Спустя двести пятьдесят лет по Рождестве Господа нашего Иисуса Христа стольный город Галатии Анкира возрастил от честного рода святого мученика Климента, как сочную молодую ветвь винограда. Но родители его не были единоверными, ибо отец был язычник, служивший идольскому нечестию, а мать христианка, по имени Евфросиния, отданная замуж по принуждению. Она старалась наставить мужа на путь истины, но ничего не успела, ибо очерствело сердце его, и вскоре он умер, оставив ей малое дитя в колыбели. Блаженная мать питала сына более благочестием, нежели молоком, а затем принесла его ко Христу, просветив святым крещением, и дала ему имя Климент, что значит «виноградная молодая ветвь». Она предвидела, что он будет отпрыском истинной лозы, имеющим принести много кистей, то есть душ человеческих. Когда отрок достигал двенадцатилетнего возраста, мать его приблизилась к блаженной кончине и, наставив его на всякую добродетель, предала душу свою в руце Господа.

 После её погребения Климент совершенно осиротел, имея единого Бога своим отцом. В том же городе жила благородная, честная и богатая женщина по имени София, подруга матери его. Будучи бездетною, она приняла к себе отрока вместо сына и любила его, как своё собственное дитя. В это время был великий голод в Галатии. Нечестивые язычники бросали детей своих при дорогах, так как не имели чем питать их и сами умирали от голода. Тогда святой Климент собирал тех детей в дом Софии и питал их от её достатков, одевал, учил и приводил их к святому крещению. Таким образом он сделал дом Софии воспитательным приютом и училищем, а сама она стала матерью по Боге для многих детей, гораздо лучшею, чем их матери по плоти, ибо она рождала их духовно.

 Святой Климент от юности умерщвлял свою плоть постом и воздержанием, живя подобно иноку, ибо воздерживался от мясной пищи, а питался только хлебом и злаками, питьём же ему была вода. По единогласному избранию всех христиан Галатии он поставлен был сначала чтецом, затем диаконом и пресвитером, а спустя два года возведён и в епископский сан, будучи не более двадцати лет от роду, и стал вторым Даниилом, показавшим, что старость определяется не количеством лет, но добродетельною жизнью.

 Затем начал сплетаться для него мученический венец. Диоклитиан разослал указы во все области, повелевая губить всех исповедующих имя Христово, и в Галатию прибыл наместник Домициан. Святого оклеветали в том, что он запрещает поклоняться богам, и наместник, схватив его, сперва пытался привлечь ласковыми речами, обещая почести и дары. Святой ответил ему: «Ваши дары мы признаём ничтожеством, ваш почёт бесчестием и высокий сан работою пленника. Напротив, бесчестие, угрозы, мучения доставляют нам радость и больше всего соединяют нас с Богом». Тогда наместник повелел повесить святого нагого и строгать его тело железными орудиями, так что виднелись внутренности, и сами мучители не могли равнодушно смотреть на это. Он же не изменил выражения лица и не испустил ни одного звука.

 Отсюда началось мучение, которому не было подобного. Домициан, ничего не достигнув, послал святого в Рим к Диоклитиану. Тот предложил ему с двух сторон золото и почести с одной и орудия мучения с другой, и, не склонив его, привязал к колесу и бил железными палками, а после отослал в Никомидию к царю Максимиану. Оттуда его отдали воеводе Агриппину, затем вернули в Анкиру к князю Курикию, затем послали в Амисию к наместнику Домицию, затем в Тарс к Максимиану, затем отдали правителю Сакердону, затем князю Максиму, затем вельможе Афродисию, и снова в Анкиру к князю Лукию, и наконец к воеводе Александру. Его строгали железными когтями, били воловьими жилами, опаляли свечами, возлагали на голову раскалённый шлем, бросали в кипящую известь, ввергали в огненную печь, топили в море, зашив в мешок с камнями, и влачили по городу с жерновами на шее. И всякий раз он оставался жив, а раны его исцелялись ночью благодатью Божией, так что мучители посылали его друг ко другу, как редкость, которой не видали.

 Однажды в темнице, когда он крестил пришедшее к нему множество народа, в полночь великий свет осветил темницу, и все увидели прекрасного юношу, сияющего молниеносною одеждою и сходящего к мученику. Приблизившись, юноша дал ему в руки чистый хлеб и чашу вина и стал невидим, и святой Климент, уразумев, что это Тело и Кровь Христовы, подал всем новокрещённым причастие Божественных Таин. А из тех, кого после вывели за город на казнь и спрашивали пред усечением, отрекается ли он от Христа, не нашлось ни одного, кто устрашился бы смерти. Один только юноша избежал рук палачей, и не из боязни, а желая претерпеть большие мучения. Имя ему было Агафангел, и он тайно вошёл на корабль, ожидая святого, и с тех пор страдал вместе с ним.

 Во время плавания святые пребывали в молитве день и ночь и вовсе не принимали пищи, и Климент говорил: «Я имею хлеб в сердце моём, Самого Иисуса Христа, а потому не взалкаю; я имею живую воду, благодать Христову, а потому не возжаждаю вовеки». Воины, видя, что они не едят и не пьют многие дни, сжалились и предлагали им хлеб и воду, но они похвалили воинов за доброе дело, а пищи не приняли.

 Когда вели его к царю чрез безводную пустыню и все изнемогали от жажды, святые молитвою извели из сухой земли источник живой воды. Тогда же Климент усердно молился, чтобы Бог сподобил его во все дни жизни терпеть мучения за святое имя Его, и получил откровение, что вместе с прошедшими годами он должен прожить двадцать восемь лет среди непрерывных страданий. Святой весьма обрадовался этому.

 Блаженная София приходила к нему во все годы заточения. Она лобызала язвы и узы, омывала и отирала кровь, обвязывала раны чистыми платками и приносила пищу. Когда мучитель Лукий повелел ежедневно бить святого жезлами по лицу и по голове, налагая по ста пятидесяти ран, она и тогда приходила. Наконец, в день воскресный, святой Климент пошёл в пещерную церковь совершать Божественную литургию. Нечестивые известили воеводу Александра, и тот, войдя внутрь, нашёл святого предстоящим престолу и приносящим бескровную жертву. Воевода повелел воину ударить архиерея сзади в шею, и голова святого упала на Божественный престол и на приготовленные Дары, и кровью его обагрилась бескровная жертва. Блаженная София со слезами и радостью приготовила к погребению тело своего названного сына, на самом же деле духовного отца и пастыря, и похоронила его близ гроба святого мученика Агафангела, усечённого прежде него.

 Так священномученик Климент окончил подвиг своего страдания, терпя несказанные муки за Христа в течение двадцати восьми лет, в пяти городах, от одиннадцати мучителей и при четырёх царях. Греческий историк Никифор говорит о нём, что от самого создания мира всех тех, которые каким-либо видом мучений страдали за Бога, святой Климент с Агафангелом значительно превзошли своими страданиями.