Аксиньин день, Ксения-полузимница

Какова Аксинья, такова и ботвинья (В. И. Даль)

    Дорога на торг идёт полем, и с неё видно далеко. Санный путь за зиму укатан до синевы и блестит, а по обе стороны от него лежит ровное белое поле без единого следа, и только вешки торчат через каждые полсотни шагов, чтобы не сбиться в метель. Небо нынче ясное и красное с восхода, снег в тени голубой, а на солнце режет глаза так, что смотреть на него можно только сощурясь. Полозья идут почти без звука, и слышно вместо них другое, а именно как всхрапывает лошадь, как поскрипывает завёртка на оглобле и как далеко впереди на встречном возу тоже поскрипывает, и по звуку понятно, что везут не сено, а тяжёлое.

 На возу мешки, и мужик, сидящий боком свесив ноги, всю дорогу решает одно. Хлеба у него осталось столько, что до нового не дотянуть с запасом, но и продать он может сейчас, покуда цена высока. Если продать нынче, будут деньги на подати, на соль, на железо к сохе. Если придержать до весны, цена может подняться ещё, а может и упасть, когда откроются дороги и подвезут издалека. Он прикидывает, и в уме у него не приметы, а числа, и от того, что он решит на этой дороге, будет зависеть весь его год. «Бог цену строит» (Даль), а базар её только называет, и обе эти правды ему нынче одинаково нужны.

 Преподобная Ксения Римляныня, единственная дочь римского сенатора, накануне свадьбы раздала нищим своё богатство и ушла из дому в мужском платье, переменив имя, чтобы её не нашли.

 Один в поле считает, сколько стоит его хлеб. Другая в Риме сочла, сколько стоит она сама, и вышло у неё, что нисколько.

Народные Традиции

    Шестого февраля, на Аксинью, отмечали в народе самую середину зимы, отчего преподобную Ксению и звали полузимницей. «Аксинья-полузимница пополам зиму делит» (народный месяцеслов), говорили крестьяне. Но тут же и поправляли себя, и поправка эта есть самое честное слово во всём зимнем счёте. «Полузимница пополам, да не равно делит зиму, к весне мужику тяжелее» (народный месяцеслов). Половина срока вышла, а половины запасов не осталось, потому что съедено всегда больше, чем прожито. Дни считаются поровну, а корм и хлеб убывают неровно, и вторая половина зимы всегда длиннее первой.

 Звали Ксению и полухлебницей, ибо к этому дню половина старого хлеба съедена. Тут счёт хлеба переходил в дело совсем другое. По цене хлеба в этот день судили о том, каков он будет до нового. «На полузимницу дорог хлеб, продавай весь, дёшев, погоди продавать, наступит весна-красна, будет дешевле» (народный месяцеслов).

 С виду тут суеверие, а на деле его нет вовсе. Крестьянин в этот день шёл на торг и смотрел цену, и цена эта была для него единственным доступным сведением о том, много ли хлеба осталось во всей округе. Дорог хлеб на полузимницу означало, что запасы у всех подходят к концу и что до весны будет только дороже, а стало быть держать свой хлеб опасно, ибо подвезут издалека и цена упадёт. Дёшев означало обратное. Он читал не примету, а рынок, и читал его по единственному указателю, какой у него был. «Цену вещи узнаешь, как потеряешь» (Даль), и оттого решение это принимали не спеша и не в одиночку, а посоветовавшись со всем двором.

 Была Аксинья и весноуказательницей. Коли на Аксинью ясно и красно, ждали красной весны, а метель да вьюга сулили весну затяжную, и всё это говорилось одним присловьем, «Какова Аксинья, такова и весна» (народный месяцеслов). Весноуказание этого дня прямо связано с торгом. Если весна ранняя, дороги вскроются скоро, подвоз придёт, и цена упадёт. Оттого хозяин, поутру читавший погоду, к полудню уже прикидывал по ней цену, и примета входила в расчёт как одно из слагаемых.

Трапеза Дня

    Незадолго до Великого поста приходит пора послабления, и в эту пору вспоминают евангельскую притчу о двух молящихся, о мытаре и о фарисее.

 Смысл послабления стоит в самой притче. Фарисей, молясь в храме, перечислял свои заслуги и первою из них назвал пост, говоря, что постится два раза в неделю и даёт десятую часть из всего, что приобретает. Послабление и напоминает, что воздержания себе в заслугу не ставят, и обращено оно не к телу, а к тщеславию.

 В такую-то пору и ставят на стол буженину. Готовят её загодя и не наспех. «Запас беды не чинит» (Даль), и кусок, запечённый целиком, едят не в один присест. Окорок тут не солят и не варят, а берут свежим, выдерживают в квасе и запекают, и едят буженину холодной, тонкими ломтями, с чесноком, толчённым со сметаной. Мясо это не будничное и не праздничное, а именно такое, каким встречают пору послабления.

 Буженина

 Взять окорок или лопатку свежей свинины с кожей и салом. Ножом сделать по всему куску глубокие проколы и вложить в них зубцы чеснока, разрезанные вдоль пополам, а место отреза густо натереть рубленым чесноком с солью. Уложить в посуду, залить хлебным квасом так, чтобы покрыло, и оставить на сутки в холоде, переворачивая раз или два. Вынуть, обсушить, снять кожу, а сало надрезать частыми квадратиками, не доходя до мяса, чтобы вытопилось и подрумянилось. Посадить в печь на жар средней силы и держать, поливая вытопившимся жиром, покуда не станет выступать светлый сок. Готовую вынуть и дать простыть не разрезая, лучше до следующего дня, ибо горячая буженина крошится, а остывшая режется тонко. Подают холодной, ломтями, с чесноком, растёртым со сметаной, или с хреном.

Духовное Слово

    Безмен вешает всё одинаково. Положи на крюк мешок ржи, положи полоть сала, положи новый хомут, и коромысло качнётся, и гирька станет там, где станет, и цифру эту не переспоришь. Тем безмен и хорош, что не знает, чей мешок и хорош ли человек, который его принёс. А цену вещи назначает не он. Цену назначает торг, то есть все разом, и она бывает нынче одна, а через месяц другая, хотя мешок тот же самый. И есть, наконец, третья цена, о которой на базаре не говорят, а именно та, в какую человек ставит сам себя.

 Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику! Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18:13–14).

 Чем фарисей неправ, видно не с первого взгляда. Он не лгал. Он в самом деле постился дважды и в самом деле отдавал десятую часть, и грабителем и прелюбодеем не был, и всё, что он перечислил, было правдой до последнего слова. Если бы кто-нибудь взялся проверить его по книгам, всё бы сошлось. И всё-таки он ушёл из храма ни с чем, а мытарь, за которым не было ничего, ушёл оправданным.

 Вся беда его в том, что он сам себе выставил цену и сам с собою сошёлся в этой цене. Он пришёл в храм не просить, а предъявить счёт, и счёт был верный. А там, куда он пришёл, счетов не принимают, потому что там цену строит не он. Мытарь же не считал вовсе. Он не сказал «я хуже всех» и не перечислил своих грехов по статьям, а сказал одно короткое слово и стал ждать, что назначат. И назначили ему больше, чем он стоил, потому что цену там строит Бог, а Бог платит не по счёту, а по щедрости.

 Оттого и стоит перед постом пора послабления, и это одна из самых тонких вещей церковного года. Фарисей поставил себе в заслугу именно пост, и послабление словно вынимает его из рук, чтобы предъявить было нечего. Оказывается, вычесть заслугу бывает полезнее, чем прибавить подвиг, и человек, у которого не осталось даже поста, чтобы им хвалиться, вдруг обнаруживает, что стоял он всё это время не на своём подвиге, а на чужой милости.

 Оглянись же на себя, ибо счёт этот ведут все. Ты помнишь, что ты не пьёшь, не воруешь, не бросил своих стариков, ходишь в храм и подаёшь нищим, и всё это правда, и всё это хорошо. Беда начинается в ту минуту, когда ты предъявляешь этот список, хотя бы и молча, хотя бы и себе самому. «Знай себя, и того будет с тебя» (Даль). Проверить себя просто. Спроси, отчего тебе тяжелее прощать одних и легче других, и ты увидишь, что легче тем, кого ты ставишь ниже, а тяжелее тем, кто в твоём счёте стоит вровень или выше. Списком мерят не себя, а других, и в этом он весь.

 Нынче можно простить одного человека, которого держишь ниже себя, и не напоминать ему, что простил. Цену не назначай сам ни своему хлебу, ни своему делу, ни себе. Хлебу её скажет базар, делу твоему время, а тебе Тот, Кто один знает, из чего ты сделан и чего тебе стоило то, что другим досталось даром. Чем меньше человек ставит себе сам, тем больше остаётся места для того, что поставит ему Бог.

 Преподо́бная ма́ти Ксе́ние, и́мя и бога́тство Христа́ ра́ди отве́ргшая, и стра́нницею нарещи́ся изво́лившая, испроси́ нам у Го́спода не цени́ти себе́ самі́м, и списко́в свои́х пред Ним не полага́ти. Моли́ Бо́га о нас.

В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу: / прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́, / и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо, / прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней. / Те́мже и со А́нгелы сра́дуется, преподо́бная Ксе́ние, дух твой.

    Молятся преподобной Ксении о помощи в странствии и на чужой стороне, ибо самое имя её значит «странница». Обращаются к ней и те, кому предстоит выбор между волей родительской и своим призванием, ибо она этот выбор сделала и сделала тяжело. А ещё к ней идут с недугами, потому что при жизни она стяжала дар исцелений, и от гроба её они подавались всякому, кто прикасался с верою.

 Ксения отказалась от цены, которую назначил ей свет. Единственная наследница сенатора, она сделалась странницей и до самой кончины никому не открыла, кто она такая. Хлеб свой она посыпала пеплом из кадильницы, исполняя псаломское слово о пепле, вкушаемом вместо хлеба. День этот весь о цене, о цене хлеба, зимы и остатка, а над ним стоит та, которая своей цены у мира не взяла, и народный торг с его расчётом получает от неё мерку, которой на базаре нет.

 В этот же день русский народ поминает и другую Ксению, блаженную Ксению Петербургскую, и линия у неё та же самая. Овдовев молодой, она раздала имущество, надела мужнин кафтан, назвалась его именем и многие годы скиталась по Петербургу, принимая насмешки и тайно помогая бедным. Одна отказалась от отцовского богатства, другая от мужнина, и обе перестали быть теми, кем их знали.

 Подвизалась и погребена преподобная Ксения в Милассе Карийской, ныне турецком Миласе. В России же есть где поклониться другой Ксении. Часовня блаженной Ксении Петербургской стоит на Смоленском кладбище в Петербурге, на Васильевском острове, и в ней под спудом её мощи.

 Именины нынче у Ксений и Оксан. Имя греческое, «ксения», и значит оно сразу и «гостеприимство», и «чужестранка», ибо в древности гость и чужак назывались одним корнем, и чужой, пришедший в дом, делался гостем, а гость всегда был чужой. «Кто за хлеб-соль берёт со странного, у того спорыньи в дому не будет» (Даль). Римлянка взяла себе это имя нарочно и в обоих его значениях сразу, ибо стала чужой всем и через то сделалась своей Богу.

 Жил в Риме один знатный и почтенный муж, принадлежавший к сословию старших сенаторов, по вере христианин, глубоко благочестивый, имевший единственное дитя, как зеницу ока, дочь по имени Евсевию. Когда она достигла девического возраста, один вельможа, также из сенаторов, просил родителей её отдать дочь за сына его, и родители, посоветовавшись между собою, обручили её юноше, равному им почестями и богатством, и уже назначен был день законного брака. Девица же, исполненная любви к Богу, пожелала остаться вечною невестою нетленного Жениха и сохранить своё девство навсегда. Однако она утаила своё желание от родителей, ибо знала, что они не захотели бы и слышать об этом и принудили бы её к браку, тем более что она была единственною наследницей всех их богатств.

 Блаженная Евсевия имела двух верных ей рабынь, которые с детства выросли с нею. Уединившись с ними, она открыла им замысел свой и просила Господом Богом никому не говорить, и они отвечали ей: «Мы скорее желаем умереть с тобою, чем без тебя царствовать». С того дня Евсевия тайно от родителей раздавала нуждающимся, руками своих отроковиц, всё, что имела, и золото, и серебро, и все драгоценные вещи, а отроковицы раздавали и своё имущество, готовясь к нищете ради любви ко Христу. Когда же приближался день брака и все готовились к нему, они переоделись в мужские одежды и, взяв немного необходимого, вышли тайно из дому, ибо двери оказались незапертыми, и, осенив себя крестным знамением, пошли, плача и радуясь в одно время.

 Во время пути святая обратилась к рабыням своим: «С этого времени будьте мне сёстрами и госпожами, лучше я вам буду служить в течение всей моей жизни. Только, госпожи мои, оставим всё ради Бога и ничего иного не станем искать на земле, как только спасения душ наших». Придя к морю и нашедши корабль, готовый отплыть, они через несколько дней достигли Александрии, а оттуда прибыли на остров Кою, переходя с места на место, чтобы не быть отысканными родителями. Там они снова переменили мужской вид на женский и, сняв в наём небольшой уединённый домик, жили в нём, молясь, чтобы Бог послал им человека, могущего облечь их в иноческий чин.

 И тогда сказала им святая: «Молю вас, сёстры мои, ради Господа: сохраним нашу тайну и никому не скажем ни об отечестве нашем, ни о том намерении, ради которого мы ушли из дома, ни о имени моём, чтобы по имени и по отечеству родители мои не нашли меня. Если же кто-либо спросит вас о моём имени, скажите, что я называюсь Ксенией, что значит чужестранка, ибо, как видите, я странствую, оставив дом и родителей, ради Бога». И с этого времени святая невеста Христова стала называться, вместо Евсевии, Ксенией.

 Помолившись однажды, чтобы Бог послал им наставника, они вышли из дома и увидели почтенного седовласого старца, идущего от пристани, одетого по-иночески, лицо которого было подобно лицу ангела. Святая припала к ногам его и, плача, просила быть им отцом по Богу, ибо они странницы и не знают, куда идти. Старец отвечал, что и сам он странник, а сан его пресвитер и игумен монастыря апостола Андрея, имя же Павел, и город его Миласс Карийский. Услышав это, раба Христова прославила Бога, что послал ей Павла, как некогда святой Фекле, и старец взял их с собою.

 В Милассе святая купила жилище близ церкви, построила малую церковь во имя первомученика Стефана и в скором времени устроила женский монастырь, собрав несколько девиц и посвятив их Христу. Игумен Павел постриг её с двумя рабынями в иноческий чин, а когда епископ того города почил и Павел был избран на его место, он посвятил Ксению, помимо её желания, в диаконисы. Никто и никогда не узнал, до самой кончины её, откуда была эта девица, по какой причине оставила отечество и каково её подлинное имя. Тем, кто спрашивал, преподобный Павел отвечал: «Я взял их с острова Кои и привёл сюда», и все так и думали, что они оттуда, отчего и монастырь тот называли по имени острова.

 Хотя она, как дочь сенатора, была воспитана в роскоши, однако устремилась к жизни трудной и подвижнической. Она вкушала пищу на второй или на третий день, а много раз и целую седмицу оставалась без пищи, и когда наступало ей время есть, не вкушала ни зелени, ни бобов, ни вина, ни елея, а только немного хлеба, орошённого собственными слезами. Она брала из кадильницы пепел и посыпала им хлеб, исполняя пророческое изречение, что ест пепел, как хлеб, и питьё своё растворяет слезами. Делала она это во все годы своей жизни и всячески старалась скрыть такое воздержание от прочих сестёр, и только две рабыни, жившие с нею, наблюдали тайно и сами подражали ей. Никто и никогда не видел её гневающеюся, и была она милосерда к грешникам, а соблазнившихся наставляла на путь покаяния.

 Когда приблизилось время отшествия её, епископ Павел отправился со всем клиром в селение Левкином на праздник святого Ефрема. В тот день преподобная призвала всех сестёр в монастырскую церковь и просила их поминать её убогую, грешную и странную в молитвах, ибо приблизилась кончина её, и просила передать епископу: «Так говорила убогая Ксения: Бога ради, честный отче, поминай меня странницу». Сёстры и обе рабыни плакали, а она утешала их словами апостола, что не медлит Господь исполнением обетования, и говорила: «Зажжём наши светильники, наполним елеем наши сосуды, приготовимся к встрече Жениха, так как мы не знаем, в какой час призовёт нас Господь».

 Помолившись, она попросила всех выйти и оставить её одну. Две рабыни, оставшись пред дверьми, наблюдали внутрь чрез скважину и видели, как она молилась, преклонив колени, а затем крестообразно простёрлась на земле ниц. Когда она лежала так довольно долго, внезапно воссиял в церкви свет, подобный молнии, и сильное благоухание начало исходить оттуда. Сёстры поспешно вошли и хотели поднять её с земли, но уже нашли её почившею о Господе.

 В тот самый час, при совершенно ясной погоде, явился на небе над девичьим монастырём очень светлый венец из звёзд, имевший посредине крест, который сиял ярче солнца. Знамение это было видимо всеми. Миласские граждане, бывшие с епископом в Левкийском селении, увидев его, спрашивали друг друга, что это может значить, а блаженный Павел, уразумев духом, сказал всему собранию: «Госпожа наша Ксения умерла, и по этому случаю явилось знамение венца». Народ стекался ко храму и восклицал: «Слава Тебе, Христе Боже, что Ты имеешь множество святых, втайне угождающих Тебе! Слава Тебе, что Ты явил всем Твоё великое сокровище, которое доныне таилось здесь!» И когда несли одр с телом её через город, венец шёл над одром, а когда одр ставили, останавливался и венец; когда же совершилось погребение, звёздный венец с крестом стал невидим.

 Спустя немного времени умерла одна из рабынь преподобной, а вскоре и другая отошла к вечной жизни, и обе были погребены у ног своей святой госпожи. Когда преставлялась вторая, пришли к ней все инокини и Богом умоляли рассказать о госпоже своей. И она, видя себя уже на смертном одре, рассказала им подробно, откуда была святая, кто её родители, по какой причине она бежала из дома и как утаила своё имя, ибо подлинное её имя было Евсевия, а назвалась она Ксенией, потому что странствовала ради любви к Богу. Таким образом, все узнали о неизвестном раньше житии невесты Христовой только тогда, когда некому уже было выдать её тайну.