Григорьев день, Григорий-весноуказатель

Похвала молодцу пагуба, хвала первая порча (В. И. Даль)

    Нынче на небо глядят дважды, и оба раза с одного места, от угла хлева, откуда видно и восход, и закат. Поутру там стояла белая муть, солнце проступало в ней размытым пятном без лучей, воздух был сырой и мягкий, и снег на крыше слежался, потемнел и осел. А к вечеру всё переменилось. Муть ушла, небо вычистилось до звонкой синевы, закат горит узкой красной полосой над лесом, и от него по всему полю легли длинные розовые отсветы. Мороз забирает на глазах, снег под ногой запел, из трубы дым встал столбом, и по краю крыши уже нарастает первый ледяной зуб. Один и тот же двор, один и тот же угол хлева, и два разных дня в одних сутках.

 Мужик выходил сюда оба раза нарочно и оба раза стоял недолго, потому что смотреть тут особенно не на что, ибо он не разглядывает, а запоминает. Он держит в голове утро, чтобы приложить к нему вечер, и то, что он вычитает из этой пары, относится не к завтрашнему дню и даже не к весне, а к зиме, которая придёт через десять месяцев.

 Святитель Григорий Богослов, став наконец патриархом Константинопольским, вышел к собору, рассорившемуся из-за него, велел выбросить себя за борт, как Иону, если из-за него буря, и ушёл в родное селение.

 «Не хвались серебром, хвались добром» (Даль). Хвалиться сделанным нельзя, а помнить сделанное надо, иначе не поймёшь, за что тебя благодарят. Между тем и другим проходит очень тонкая черта, и весь нынешний день стоит на ней.

Народные Традиции

    Седьмого февраля, на Григорьев день, крестьянин судил о будущем особенным образом, деля сутки надвое. Какова погода до полудня, такова будет первая половина следующей зимы, а какова с полудня до вечера, такова и вторая её половина. Оттого Григория и звали весноуказателем, хотя указывал он не на весну, ибо по этому дню заглядывали через весну, через лето и через осень, до самых будущих холодов.

 Был у этого дня и другой обычай, и он требует разбора. В Григорьев день добрым делом почиталось поминать всё хорошее, что сделал человек за свою жизнь, ибо и сам святитель оставил по себе память кротостью, учёностью и словом. Обычай этот понимали надвое.

 По первому чтению речь идёт о памяти чужой, ибо вспоминают доброе, сделанное другими, и прежде всего теми, кого уже нет. Это дело святое и нужное, и хорошо, что для него отведён свой день в году.

 Второе чтение говорит о памяти собственной, и тут проходит черта. Перечислить, что ты сделал доброго за свою жизнь, есть занятие, которое начинается благодарностью, а кончается счётом, и человек редко замечает, где перешёл черту. «Идучи на суд, не хвались» (Даль). Именно перечислением своего доброго занят фарисей в притче, которую вспоминают в эту предпостную пору. Он не солгал ни в одном слове, ибо он и постился, и десятину отдавал, и всё сделанное им было правдой. Беда началась в ту минуту, когда правда эта была выложена как список.

 Народ, заводя этот обычай, дурного не помышлял, и обвинять его тут не в чем. Он поставил в году день памяти о сделанном добре, и это правильно. Но день этот пришёлся на пору, когда вспоминают притчу о двух молящихся, и из соседства этого выходит различение, которого сам обычай не даёт. Доброе, сделанное другими, поминать вслух и с благодарностью, а доброе, сделанное тобою, не считать вовсе.

 Приметы клали на тот же день. «Каков день, такова и предстоящая зима» (народный месяцеслов), а тёплый и солнечный Григорьев день сулил скорую весну.

Трапеза Дня

    Язык на русском столе стоял кушаньем не будничным. В Домострое среди яств названы и языки говяжьи жареные, и сушёные, и язык на вертеле, и место ему было рядом с вырезкою и полотками.

 Нынче его не жарят, а варят долго и на слабом кипении и подают холодным, тонкими ломтями, с хреном, и этим он отличен от всякого скорого мясного, что жарят наспех и едят горячим. Вся наука у языка в одной минуте, ибо кожа сходит с него, только пока он горяч. «Пора – что железо: куй, пока горячо» (Ермолов), и промедли тут малое время, готовое станет негодным.

 Язык говяжий

 Язык вымыть и выскоблить ножом с исподу, где он бывает нечист, и положить на два часа отмокать в холодную воду. Положить в котёл, залить холодной водою, чтобы покрыло с избытком, и вскипятить, снимая пену. Затем держать на самом тихом огне, чтобы вода только вздрагивала, положить луковицу, морковь, корень петрушки, лавровый лист и перец горошком, посолить и варить, глядя по величине, часа три или четыре. Готов он, когда тонкая спица входит в толстую часть без усилия. Вынуть и тотчас, не давая остыть, опустить в холодную воду, а как только можно будет взять рукой, надрезать кожу у корня и снять её чулком, всю целиком, ибо остывший язык кожи не отдаст. Очищенный положить обратно в тёплый отвар на четверть часа, чтобы вернул соль и сок, а после вынуть, обсушить и остудить под лёгким гнётом. Резать наискось тонкими ломтями. Подают с хреном на уксусе или на квасе.

Духовное Слово

    Работник, нанятый на день, приходит вечером за расчётом. Он сжал полосу, свёз снопы, вычистил двор и починил городьбу, и всё это было на деле, и хозяин это видел. Но он не станет перечислять сделанное, стоя у крыльца, потому что это входило в уговор. Он назовёт своё только тогда, когда его обсчитают. А если рассчитали честно, он скажет спасибо и пойдёт домой, и ни ему, ни хозяину не придёт в голову считать вслух, сколько снопов и сколько шагов городьбы.

 Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17:10).

 Слова эти кажутся жёсткими, и жёсткость их надо снять сразу, потому что она мнимая. Господь не говорит, что сделанное тобою ничего не стоит. Он не говорит и того, что Он его не видит и не помнит. Он учит одному, а именно как об этом говорить самому. Стоящее и не стоящее тут не оценка твоего труда, а место, откуда на него смотреть. Со стороны хозяина сделанное работником дорого, и он платит, а со стороны работника оно есть просто исполненный уговор, и хвалиться тут нечем.

 Отсюда и различение, ради которого стоит весь этот день. Доброе, сделанное другим человеком, надо помнить и называть вслух, и чем громче, тем лучше, ибо на этом стоит всякая благодарность. Доброе, сделанное тобою, надо помнить молча. Забыть его вовсе нельзя и не нужно, ибо человек, забывший, что он сделал, скоро перестанет делать, потому что не увидит в этом смысла. Помнить надо, а вынимать наружу и раскладывать перед Богом или перед людьми нельзя, потому что в ту самую минуту оно перестаёт быть добром и делается счётом.

 Святитель нынешнего дня проделал тут очень тонкую вещь. Уходя с патриаршего престола, посреди собора, где епископы из-за него ссорились, он свои труды назвал. Он сказал, что Церковь эта возросла и утвердилась его потом и трудами, и кончил речь просьбой не забывать и его трудов. Слова почти те же, что у фарисея, и всякий, кто читает бегло, споткнётся тут и скажет, что и святой похвалился.

 А разница между ними полная, и вся она в одном. Фарисей перечислял своё, стоя и оставаясь, и подводил счёт, чтобы утвердиться там, где стоял. Григорий перечислил своё, уходя и всё отдавая, и подводил счёт, чтобы закрыть его и уйти ни с чем. Одни и те же слова, сказанные из разных мест, значат противоположное. Один предъявлял, другой сдавал.

 Проверь же себя, и проверка проста. Когда ты вспоминаешь сделанное тобою добро, спроси, чего ты в эту минуту хочешь. Если хочешь, чтобы это увидели и зачли, ты стоишь на месте фарисея, и никакая правдивость списка тебя оттуда не сдвинет. Если же вспоминаешь для того, чтобы поблагодарить Того, Кто дал тебе силы, или чтобы сдать дело и идти дальше, то это не счёт, а отчёт, и он законен. «Всяк на себя умён» (Даль), и всякий склонен зачесть себе то, что вышло случайно.

 Нынче можно вслух поблагодарить того, кто когда-то тебе помог, и ничего не сказать о том, что сделал сам. То, что ты сделал доброго, было не подвигом, а тем, что надлежало сделать, и это не унижение, а великое облегчение. Человеку, который не считает своих заслуг, нечего терять и не за что держаться, а потому он свободен и может уйти с любого места, как ушёл святитель, и место это не унесёт с собою половины его души.

 Святи́телю о́тче Григо́рие, тро́е высо́ты отве́ргший и труды́ своя́ отдава́я име́новавый, испроси́ нам у Го́спода па́мятовати сотворе́нное на́ми я́ко долг, а не я́ко заслу́гу, и сдава́ти де́ло без ро́пота. Моли́ Бо́га о нас.

Святи́тель Григо́рий Богосло́в, патриа́рх Константино́польский

Па́стырская свире́ль богосло́вия твоего́ / ри́торов победи́ трубы́, / я́коже бо глубины́ ду́ха изыска́вшу, / и добро́ты веща́ния приложи́шася тебе́. / Но моли́ Христа́ Бо́га, о́тче Григо́рие, // спасти́ся душа́м на́шим.

    Молятся святителю Григорию о даре слова и о разумении Писания, ибо из всех святых Богословами Церковь назвала только троих, и он среди них. Обращаются к нему учащиеся и учащие, а особенно те, кому предстоит говорить перед многими. Молятся ему и об избавлении от зависти и клеветы, ибо на него клеветали много и подло, и однажды наняли убийцу. А ещё к нему идут те, кому надо оставить место, должность или дело, и оставить с миром, потому что этому он научился лучше всех.

 Григорий умел уходить. Трижды в руках у него была высота, и трижды он разжал руку, а уходя с патриаршего престола, назвал свои труды прямо, без ложного уничижения, но назвал их, сдавая дело, а не удерживая его за собою. «Не место человека, а человек место красит» (Даль), и он оставил место, не убавив себя. Народный день велит поминать сделанное доброе, и в этом велении спрятана ловушка, а святитель прошёл ровно по её краю, ибо список его трудов, сказанный на прощание, не стал счётом.

 Сказал он и слова, которые стоит помнить всякому, кто обманулся в человеке. Когда принятый им в дом и обласканный Максим Циник предал его и попытался восхитить престол, а народ упрекал святителя за то, что он приблизил такого, Григорий ответил ему так. «Мы смотрим только на лицо, а сердце видит Бог», и прибавил, что закон велит отверзать своё лоно всякому приходящему. А нанятого арианами убийцу, который после в слезах ухватился за его ноги, он простил тут же, сказав, чтобы тот лишь был с этого времени с ними.

 Мощи святителя были перенесены из Назианза в Константинополь и положены в церкви святых Апостолов, а после разорения города крестоносцами оказались в Риме. В две тысячи четвёртом году папа Иоанн Павел Второй возвратил их Константинопольской Церкви, и ныне мощи его в Стамбуле, в патриаршем соборе святого Георгия на Фанаре. В России память о нём живёт не в мощах, а в слове, ибо его словами говорят два величайших праздника. Пасхальный канон Иоанна Дамаскина начинается словами «Воскресения день, просветимся людие», и слова эти взяты прямо из его Слова на Пасху. А «Христос раждается, славите», что поётся на всяком рождественском богослужении, есть начало его же Слова на Рождество.

 Именины нынче у Григориев. Имя греческое, от глагола «григорео», и значит оно «бодрствующий», «неусыпный», то есть тот, кто не спит на страже. Житие прямо говорит, что имени своему он соответствовал, ибо был рассудителен, бодр духом и усерден в учении, и ещё отроком вёл себя так, как свойственно старцам. Для дня, в который человека испытывают тем, вспомнит ли он о себе лишнее, имя это стоит как предостережение, и всё оно в одном слове «бодрствуй».

 Отечеством святого Григория Богослова была южная Каппадокия, город Назианз, по имени которого он и называется Назианзином. Отец его, по имени также Григорий, раньше был неверующим, а мать Нонна происходила от христианских родителей и по Божиему предназначению соединена была с неверующим мужем, чтобы и его привести к вере. Так и случилось. Было мужу её видение во сне, будто он поёт слова псалма, которых никогда не имел в устах, «Возрадовался я, когда сказали мне: пойдём в дом Господень». Проснувшись, он ощутил в сердце сладость и рассказал о том супруге, а она уразумела, что Сам Бог призывает мужа её, и наставила его на путь спасения. Вскоре он был крещён и после сам избран был на епископский престол в Назианзе.

 Блаженная Нонна испросила сына молитвою, обещав посвятить его Богу ещё прежде зачатия, и в ночном видении предсказано ей было имя его, так что, родив, она нарекла его Григорием, по имени отца.

 Отрок был воспитываем согласно христианским обычаям, и, возрастая годами, возрастал и разумом. В соответствие своему имени он был рассудителен, бодр духом, усерден в учении и превосходил по уму своих сверстников, а ещё в детстве обнаруживал такое поведение, какое свойственно старцам, ибо детские игры и всякого рода зрелища ненавидел, а проводил время в учении.

 Желая усовершенствоваться в науках, Григорий отправился сначала в Кесарию Палестинскую, потом в Александрию, а после в Афины. Там сошёлся он со святым Василием, и стали они искренними друзьями и сожителями. Один у них был дом, одна пища, один дух, одна мудрость, один нрав, точно у единоутробных братьев. Оба стали знаменитыми и уважаемыми в Афинах, ибо в короткое время превзошли своих учителей и сами, будучи учениками, стали учителями для учителей своих. В то же время учился там философии Юлиан, ставший впоследствии царём и отступником, и Григорий часто говорил о нём: какое великое зло воспитывает греческая и римская земля!

 Возвратившись на родину и приняв святое крещение от рук отца, он хотел тотчас отречься от мира и идти в пустыню, но, удерживаемый отцом, остался при нём дома. Отец против воли поставил его пресвитером, а затем хотел посвятить и в епископа, но святой Григорий, уклоняясь от такого сана и почестей и стремясь к иноческому безмолвию, тайно бежал из дома и пришёл в Понт к другу своему Василию. Там они снова начали жить вместе и вместе писали для иноков уставы постнической жизни.

 Спустя время святой Василий, ставший архиепископом Кесарийским, просил друга своего принять кафедру в малом городе Сасиме. Святой Григорий настойчиво отказывался в письмах, но Василий сам приехал в Назианз и вместе с отцом его начал убеждать, и Григорий был вынужден принять посвящение. Однако Тианский митрополит Анфим привёл к Сасиме войско, чтобы не допустить его к кафедре. Узнав о том, святой Григорий ушёл в монастырь и там ухаживал за больными, а после поселился в пустыне, ища желанного безмолвия.

 По просьбе состарившихся родителей он возвратился в Назианз и помогал отцу в церковном управлении. Отец, изнемогая от старости, хотел ещё при жизни своей устроить сына на епископской кафедре и побуждал его к тому не только просьбами, но и клятвою. Григорий же не отказывался от попечений о Церкви, но престола принять не желал. «Невозможно мне, отец, говорил он, пока ты ещё жив и не отошёл в вечность, принять твой престол». Отец не настаивал более и сказал: пока я жив, будь мне, сын мой, опорою старости, а после моей смерти сделай так, как тебе будет угодно. Вскоре престарелый епископ преставился, пробыв на кафедре сорок пять лет и прожив сто лет, а немного спустя почила и блаженная Нонна, также достигши столетнего возраста. Похоронив родителей, святой Григорий хотел освободиться и от славы, а потому, когда жители родного города понуждали его занять отцовский престол, отправился тайно в Селевкию и оставался там при церкви первомученицы Феклы.

 Вызванный дружескими просьбами Василия, он принял попечение о богадельнях и больницах и был питателем нищих, служителем больных, успокоителем странников. А после, по общему совету православных епископов, отправился в Константинополь для опровержения еретического мудрствования. Церковь он нашёл там до крайности умалившеюся. Количество верующих легко было сосчитать, все храмы, величественные и богато украшенные, были в руках еретиков, и один только небольшой и ветхий храм святой Анастасии оставался православным. Григорий вооружился словом Божиим и в короткое время так увеличил состав верующих, что невозможно было и исчислить. За силу слова и за победу над многими ересями вся Церковь нарекла его Богословом, каковое имя усвоено, кроме него, лишь ещё двоим.

 Когда собрались в Византии сто пятьдесят епископов на второй вселенский собор, святой Григорий, вопреки своей воле и будучи больным, принял патриарший престол по просьбам царя и народа. Но вскоре явились епископы из Египта и Македонии и стали выражать неудовольствие, утверждая, что назначение было неправильное, и между епископами произошли большие несогласия и распри. Тогда святитель обратился к собору с таким словом: «Я, священные и уважаемые пастыри, не стремился получить власть над Константинопольскою церковью, а если она возросла и прочно утвердилась моим потом и трудами, то для меня достаточно угодить этим Богу и от Него ожидать себе воздаяния… Знайте же, что я не ищу ни богатства, ни высокого положения и почестей; я не желаю носить звание константинопольского патриарха и без огорчения оставляю епископство». Сказав это, он вышел и оставил патриарший дом.

 Когда же раздоры не прекратились, он стал посреди собора и сказал: «Мужи и сопастыри мои! Стыдно вам, поучающим других хранить мир, входить в раздоры между собою! Если же я виновник разногласия между вами, то я нисколько не достойнее пророка Ионы. Выбросьте меня за борт корабля, и тогда прекратится для вас волнение. Только примиритесь между собою и будьте единомысленны; свергните меня с престола, изгоните из города, только истину и мир возлюбите. Желаю вам здравствовать, священные пастыри! Не забывайте и моих трудов!»

 Затем он пошёл к царю просить об отпуске на родину, говоря, что не просит ни об имениях, ни о сродниках, а хочет только облегчения трудов своих, и что царь, устранивший дерзость варваров, пусть устранит и раздоры святителей. Царь был поражён словами святого и прослезился, и все не хотели отпускать его, но он убедил царя. Когда он удалялся из города, весь народ провожал его и плакал горькими слезами.

 Святой Григорий Богослов удалился в Каппадокию и поселился в селении Арианзе. Он нашёл отечественный город свой заражённым аполлинариевою ересью и старался очистить его увещаниями и посланиями, а когда граждане просили его принять отцовский престол, отказался и поставил им епископом пресвитера Евлалия, мужа ревностного в вере. Сам же остался в полном уединении и там, оставив после себя много назидательных сочинений, в глубокой старости отошёл к нестареющей жизни.