Наумов день, Наум на ум, Наум Грамотник
Батюшка Наум, наведи меня на ум! (народный месяцеслов).
Четырнадцатого декабря в поле делать нечего, и это главное обстоятельство дня. Урожай убран и сочтён, скотина в хлеву, дрова привезены, дороги встали, а до весенней пахоты ещё четыре месяца. Свет уходит рано, работа ещё с первых холодов переехала под крышу и стала мелкой, чинят, вяжут, прядут, строгают. За окном мороз ровный и сухой, и никаких перемен от него не ждут.
И вот в эту-то пустоту народ поставил учение.
Приметами день пророка Наума беден, зато стоит он в русском году особо, потому что посвящён не земледельческим заботам, а грамоте. Со дня Наума в русских сёлах начинали учить детей.
Пророк Наум, из числа двенадцати малых пророков, жил в седьмом веке до Рождества Христова. Он родился в галилейском селении Елкоша, и вся его книга есть одно последовательное изложение приговора над великим городом Ниневией. Чтится нынче и память праведного Филарета Милостивого.
Имя пророка русское ухо услышало по-своему, зацепив за слово ум, и вышло целое гнездо поговорок. «Наум поставит на ум» (народный месяцеслов), «Пророк Наум наставит на ум» (Даль), «Пророк Наум и худой разум на ум наведёт» (народный месяцеслов). Случай привычный, а тут он лёг на дело так складно, что и разбирать почти нечего.
А человек нынешнего дня стоит посреди чужой избы, держа сына за руку. Отец привёл мальчика к учителю, и сейчас он его отдаст, а мальчик смотрит не на отца и не на учителя, а в пол.
На столе же нынче каша, и каша особенная, потому что идёт она не в рот, а в подарок.
В поле делать нечего, свет короток, и в эту пустоту поставлена грамота, а с нею единственная в году работа, которая делается не руками.
Народные Традиции
Причина, по которой учение начиналось зимой, проста. Более удобного времени крестьянину не найти, потому что урожай собран, на улице холодно, а грамотный человек в семье ох как нужен.
А за этой простотой стоит вот что. Крестьянский ребёнок с семи-восьми лет был работником, пас, водил лошадь, носил, подавал, нянчил младших. Оторвать его от дела летом значило потерять руки в самую страду. А зимой рук в избытке и работы нет, и вот тогда его можно отпустить к дьячку.
То есть учение помещалось в единственную щель, какую оставляло хозяйство, и щель эта приходилась на самые тёмные месяцы года. Отсюда и вся суровость русской грамоты. Учились при лучине, в холода, в чужой избе, и учились не всякий год, а когда отпустят.
Чин первого учения известен до мелочей, и шёл он по порядку.
Начиналось всё в церкви. Служили молебен и испрашивали у священника благословения на ребёнка. Только после этого шли к учителю, и шли с хлебом-солью.
Учителя встречали с почётом и сажали в передний угол, то есть на место, которое в избе принадлежит хозяину и гостю наивысшему. Выходило, что приходский дьячок или грамотный старец, человек по достатку небогатый, в этот день садился выше всех.
Дальше главное. Отец, держа сына за руку, передавал его учителю с просьбой научить уму-разуму, а за леность угощать побоями. Не отдавал, не приводил, а передавал из руки в руку, и в этом жесте вся суть договора, ибо переходит ответственность.
Мать в это время стояла у двери и плакала, и плакать было должно, иначе худая молва пронеслась бы по всему околотку. То есть слёзы были не только чувством, но и обязанностью. Мать, не заплакавшая при отдаче сына в учение, считалась бы бессердечной.
Ученик, приближаясь к учителю, творил три земных поклона. После этого учитель осторожно ударял его по спине три раза плёткой.
Сказать об этом надо отдельно, потому что место это трудное.
Слово тут стоит такое, что ударял он осторожно. Это не наказание, потому что наказывать пока не за что, ведь ученик ещё ничему не учился и ни в чём не провинился. Это знак, и знак понятный без слов. Учение будет трудным, и здесь бьют. Ребёнку семи лет объясняют это единственным языком, какой он в семь лет понимает безошибочно.
Оправдания такому обычаю тут не будет, а осуждения тем более, потому что осуждать людей, которые не могут ответить, дело нетрудное и бесполезное. А сказать стоит то, что человек, принявший три удара в первый день, дальше знал, на что шёл, и не обольщался. И пословицу про учение тот же народ сложил такую: «Корень учения горек, да плод его сладок» (Даль). Про горький корень он знал не понаслышке.
После плётки мать усаживала сына за стол и вручала ему узорчатую костяную указку. Учитель развёртывал азбуку, и начиналось велемудрое учение, то есть аз-земля-ер-аз.
А читается это так. Ученик читает не буквы, а их имена, складывая по одной, аз, земля, ер, аз. Выходит «азъ», то есть первая буква и первое слово разом, и означает оно «я».
На одном азе оканчивалось первое учение. Один день, три поклона, три удара, указка и одна буква.
Учителя после трудов угощали и одаривали. Отец награждал платьем или хлебом, мать полотенцем от своих трудов. А на другой день ученика отправляли к учителю уже с азбукой и указкой, и начиналось всё всерьёз.
К учению крестьяне относились с благоговением, и поговорок о нём великое множество. «Умная голова сто голов кормит, а худая и себя не прокормит» (народный месяцеслов), «Кто грамоте горазд, тому не пропасть» (Даль), «Век живи, век учись» (Даль).
Учение породило и особый школьный говор, весёлый и невесёлый разом. «Аз, буки и веди страшат, что медведи» (народный месяцеслов), «Аз – били меня раз, буки – набрался муки» (народный месяцеслов), и смеются тут над собой, а не над учителем.
И загадывали загадки, из которых видно, что письменные вещи были в избе редкостью и потому диковиной. Про карандаш загадывали так: «В деревянной рубашке чёрная душа» (народный месяцеслов). А про книгу иначе: «Не куст, а с листочками; не рубашка, а сшита; не человек, а рассказывает» (народный месяцеслов).
Трапеза Дня
Есть на русском столе еда, про которую нельзя сказать «съешьте её», и нынешняя каша из таких, потому что варят её не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы отдать.
Устроено это так.
Когда ученик одолевал важный рубеж, оканчивал азбуку или прочитывал первую книгу, родители несли учителю не только поклон, но и щедрое угощение. В средоточии всего был большой пузатый глиняный горшок крутой наваристой каши, чаще гречневой или пшённой.
А в саму кашу прятали монеты. Медные, а если семья была зажиточной, то и серебряные, либо клали их на самое дно горшка. И учитель должен был съесть угощение или хотя бы начать, чтобы добраться до своей законной платы.
Порой поступали проще. Горшок накрывали рушником, а поверх рушника отцы учеников клали деньги.
А устройство тут хитрое и доброе разом.
Плату учителю надо было отдать, потому что труд его стоил денег, и все это понимали. Но отдать деньги в руки значило бы сделать из него наёмника, а он сидел в переднем углу и принимал поклоны. И вот плату спрятали в еду. Формально ему несут угощение, а деньги он находит сам, и находит как бы случайно, доев до дна.
Так соблюдены обе правды. Учитель получил своё, и никто при этом не сказал вслух, что за науку платят.
А звали эту кашу в крестьянском и мещанском быту просто и ласково, азбучная каша либо каша за азбуку. Порой говорили и вовсе коротко, что надо нести горшок каши, потому что в деле учения смысл такого подношения был всем ясен без лишних слов.
Оттуда же и слово, которое говорится до сих пор, а откуда оно, уже не помнят. Однокашники суть те, кто ел одну кашу. Не учился вместе, не сидел за одной партой, а именно ел одну кашу, потому что ученики при учителе кормились и делили горшок. «Густая каша семьи не разгонит» (Даль), и школьное товарищество выросло ровно из этого, из еды, которой хватало на всех. В старом словаре слово это и стоит рядом с однохарчником и однокорытником, то есть с теми, кто кормился из одного.
Кашу эту сдабривали топлёным коровьим маслом, и так оно и было, потому что справляли угощение в любое время года. Но первое учение начинали с Наума, то есть в самый пост, и значит горшок шёл к учителю постным, на льняном либо конопляном масле, а на коровьем он шёл в мясоед.
Азбучная каша
Взять большой глиняный горшок с пузатыми боками и узким горлом, ибо в таком каша допревает ровно и не сохнет сверху.
Гречневую крупу, ядрицу, перебрать и промыть в двух водах. Прокалить её на сухой сковороде, помешивая, покуда не пойдёт ореховый дух, ибо от этого зерно к зерну не слипнется и каша выйдет рассыпчатой. Всыпать в горшок, залить кипятком в полтора раза против крупы по объёму, посолить.
Закрыть горшок крышкой, обмазать края тестом либо обвязать холстом и поставить в печь после хлебов, в спадающий жар, на два часа и более. Не открывать и не мешать ни разу, ибо крутая каша делается не варкой, а томлением, и всякое открывание выпускает дух.
Вынув, дать постоять четверть часа, после чего влить в неё щедро льняного либо конопляного масла и перемешать один раз, снизу вверх, не разминая зерна.
Монеты промыть, вытереть насухо и опустить на самое дно, под кашу, ещё до того, как её туда положили. Так вернее, ибо сверху их видно, а со дна учитель доберётся до них не прежде, чем доест.
Горшок накрыть чистым рушником и нести к учителю в двух руках, прижав к груди, потому что горячий.
Духовное Слово
Про учение народ сказал коротко и никого не стал утешать: «Корень ученья горек, да плод его сладок» (Даль).
«Начало мудрости – страх Господень; глупцы только презирают мудрость и наставление» (Притч. 1:7).
Стих этот часто приводят наполовину, и от этого он делается непонятным. Первая половина звучит сурово, ибо начало мудрости есть страх. А вторая объясняет, о каком страхе речь. Глупцы только презирают мудрость и наставление.
То есть противопоставлено страху не мужество, а презрение. Умный начинает с того, что признаёт нечто большее себя и учащее его. Глупец начинает с того, что ему учиться нечему.
И вот тут весь нынешний чин встаёт на место, весь целиком, до последней мелочи.
Ребёнка ведут в церковь прежде, чем к учителю, потому что сперва признаётся, Кто над всеми, и лишь потом ищется тот, кто научит. Учителя сажают на хозяйское место, выше отца в его собственном доме. Ученик кладёт три земных поклона прежде первого слова. И три удара плёткой говорят ему то же самое без слов, что не он тут главный.
Всё это одно и то же движение, повторённое четырежды, и движение это есть одно, поставить себя ниже того, чему собираешься учиться.
Без этого движения учения не бывает вовсе, и дело тут не в старине. Человек, севший за книгу с мыслью, что он и так всё понимает, не выучится ничему, сколько бы ни просидел. Не потому, что он глуп, а потому, что учиться значит согласиться быть неправым, а согласиться на это может только тот, кто не боится оказаться меньше.
Оттого и сказано, что начало мудрости есть страх Господень. Не конец, не середина, а начало. С него начинают, а не им кончают.
А кончают, как обещано, сладким плодом, и в нынешнем дне этот плод лежит в горшке на самом дне, под кашей, и достанется он тому, кто доест.
И тебе, если берёшься за что-то новое, не ищи, с чего начать. Начинать надо с поклона, и притом с земного.
И твой аз начинается либо с того поклона, либо с себя, а в этом и вся разница между учеником и тем, кому учиться нечему.
Святы́й проро́че Нау́ме, тобо́ю нача́ли на Руси́ учи́ть дете́й гра́моте: испроси́ и нам про́стоты ста́ть ни́же того́, чему́ мы у́чимся, и не почита́ть себя́ уже́ зна́ющими. Моли́ Бо́га о нас.
Пророк Нау́м
Проро́ка Твоего́ Нау́ма па́мять, Го́споди, пра́зднующе,/ тем Тя мо́лим:// спаси́ ду́ши на́ша.
Пророк Наум был из двенадцати малых пророков и происходил из галилейского селения Елкоша, а служил во второй половине царствования царя Езекии. О жизни его не известно почти ничего, кроме того, что, по преданию, умер он сорока пяти лет и погребён был в родной земле.
Вся книга его есть один приговор великому городу, и сказан этот приговор не врагам в лицо, а своим в утешение, потому что гроза, стоявшая над Иудеей, падёт сама.
А на нынешнее число пророк попал не житием, а звуком имени, потому что русский слух разобрал в нём «ум», и день его в русском году стал днём грамоты. В месяцеслове такое бывает нередко, и бывает к добру.
Просят у него о учении, и просят не за себя, а за детей: «Батюшка пророк Наум! Наставь моего сынишку на ум!» (народный месяцеслов). Грамота кормит вернее ремесла: «Кто грамоте горазд, тому не пропасть» (Даль).
Поминается нынче и праведный Филарет Милостивый, которому молятся об удачном замужестве дочерей, а по народному слову он же спасает утопающих и выводит из заточения, как и Никола.
Поздравляем именинников Наумов и Филаретов. Имя Наум древнееврейское и значит «утешающий», что для пророка, изрёкшего приговор целому городу, звучит неожиданно, покуда не вспомнишь, кому он это говорил, ведь утешал он евреев, боявшихся нового нашествия. Русское же ухо услышало в этом имени «ум», и вышло, что утешающий стал наставляющим.
Святой пророк Наум, один из двенадцати так называемых малых пророков, происходил из Галилеи, из селения Елкоша.
Главное содержание книги Наума есть пророчество о падении и погибели Ниневии, предсказание бедствий, какие праведный Господь наведёт на сей город, и самое живое изображение окончательного и совершенного разрушения этого великого и сильно укреплённого города. Пророк Наум предсказывает разрушение Ниневии как наказание за её беззакония и особенно за разрушение Израильского царства и за хулу Сеннахирима на Иегову.
Таким образом, Наум повторяет то грозное пророчество, которое было изречено на Ниневию пророком Ионою. Пророчество Ионы о погибели Ниневии не было отменено, но лишь отсрочено. Ниневитяне, покаявшись на малое время после проповеди пророка Ионы и видя, что на них не сбылось его пророчество, снова обратились к прежним своим злым делам; этим они снова прогневали Бога и оскорбили Его долготерпение.
Поводом к пророчеству послужило следующее. Когда войско Сеннахирима было чудесным образом истреблено под стенами Иерусалима и Сеннахирим с угрозою удалился, евреи хотя и рады были этому освобождению, но боялись, что он, разгневанный неудачею, снова соберёт войско, даже больше прежнего, и снова явится, как угрожал, под стенами Иерусалима.
Чтобы успокоить и ободрить народ еврейский, пророк Наум и выступил со своей речью, в которой предсказал уже окончательную погибель Ниневии, которая будет разрушена сильным разливом вод, а сокровища города будут разграблены и истреблены огнём.
Вся книга пророка Наума представляет собою одно последовательное изложение грозного определения Божия о погибели Ниневии за то, что из неё произошёл умысливший зло против Иеговы. Иудейскому же царству предсказывается освобождение от ига Ассирии. Затем следует описание осады и самое разрушение Ниневии и, наконец, разъясняется, что Ниневия вполне заслужила такую участь своим идолопоклонством, особенно же своим развратом и волшебством, через которое она порабощала народы. Посему никакие средства защиты не спасут её, и все народы будут радоваться, что избавились от такого жестокого притеснителя.
Время служения пророка Наума относится ко второй половине царствования иудейского царя Езекии, то есть к семьсот сорок пятому и последующим годам до Рождества Христова, после разрушения царства Израильского. О других обстоятельствах жизни пророка ничего не известно. По преданию, он умер на сорок пятом году жизни и был погребён в своей отечественной земле.