Сильвестров день, Селиверстов день, Куриный праздник

Курица по зёрнышку клюёт, да сыта живёт (Даль)

    Нынешний день стоит ясный и жёсткий. Ночью подморозило после недавней мягкости, наст схватился коркой и держит человека, а под утро на нём выступил игольчатый иней, который к полудню сойдёт. Месяц с вечера стоял узкий и острый, рогами кверху, и по нему судили о ветре. Дрова в печи горят с треском, и по этому треску тоже судят о завтрашнем дне, а на деле сухая берёза в мороз всегда трещит громче, потому что мёрзлая смола лопается в порах. «Кому поживётся, у того и петух несётся» (Даль), а не поживётся, так и курица не станет.

 Дело нынче идёт мелкое, а хлопотное. С рассвета старшая женщина в доме, тихо и никому не сказавшись, идёт в курятник, чтобы куры были здоровы и хорошо неслись.

 А чтится нынче святитель Сильвестр, папа Римский, тот самый, при котором крестился равноапостольный Константин, и с ним преподобный Серафим Саровский, чья память по второму обретению мощей приходится на это же число, и преподобный Сильвестр Печерский, продолжатель русского летописания. Три имени на один день, и все трое имели дело с малым.

 А вечером, когда всё будет сделано, начнётся у печи разговор о другом. Пора эта зовётся страшными вечерами, и болезнь в такие дни приходит в дом чаще прочего.

Народные Традиции

    Куриный праздник начинался в курятнике и там же кончался. Чистили, ладили насесты, окуривали стены смолою с девясилом, чтобы птица была здорова, неслась и чтобы уберечь её от лихого домового. Делала это старшая женщина в доме, и делала на рассвете, скрытно от всех, ибо верили, что иначе предосторожность останется без успеха.

 Скрытность эта, если вглядеться, объясняется просто, и объясняется хозяйственно. Курятник чистят по холоду и до света потому, что птица в это время сидит смирно и её не надо ловить и пугать. Окуривают дымом потому, что дым и вправду выгоняет клеща и мокрицу из щелей, а девясил горек и пахуч. Делают же всё это одни бабы потому, что птичий двор искони был бабьим делом, и мужику там нечего было ни советовать, ни распоряжаться. «Всякий дом хозяином хорош» (Даль), а куриный двор хозяйкою, и она в него никого не пускала не по тайне, а по порядку.

 Вешали в курятнике и куриного бога, то есть найденный в земле чёрный камень с природной дырой посредине, величиной с гусиное яйцо, подвешенный на нитке к стене, чтобы куры плодились и чтобы домовой не пугал птицу. Кое-где, как во Владимирской земле, тем же куриным богом служил старый истоптанный лапоть, перекинутый через насест.

 Тут можно и посмеяться, и рассердиться, а не надо ни того ни другого. Камень с дырой сам по себе безобиден и никакой силы не имеет, а за обычаем стоит мысль верная, ибо в курятнике должен висеть знак того, что тут есть хозяин и есть присмотр. Худо тут одно, самое имя, ибо называть богом камень, хотя бы и в шутку, привычка недобрая. Заменить его нечем и незачем, а знать, что это, стоит.

 Было и поверье, будто в этот день семигодовалый чёрный петух откладывает в навозе яйцо, из которого летом родится змей Василиск, крылатый и с птичьим клювом. Поверье это красивое и вздорное, и держится оно на том, что у старых кур иной раз выходит мелкое яйцо без желтка, а объяснить это не умели.

 Приходился Селиверстов день на пору страшных вечеров, когда, по народным представлениям, разгуливается нечистая сила, и одним из проявлений её власти над человеком считали болезнь. В этот день над больными читали особые слова, и недуги виделись двенадцатью сёстрами-лихорадками, дочерьми царя Ирода, окаянными дьяволицами, посланными мучить род человеческий. Над больным читали заговор, перечисляя их имена, а иная хозяйка скручивала из лоскутков двенадцать куколок и прикрепляла к печи, чтобы избавить домашних от болезни и падежа.

 Верного в этом веровании немало. Первое. Болезнь есть зло, а не наказание за глупость и не пустяк, и народ это чувствовал точно. Второе. Болезнь приходит извне, её не выдумывают, она нападает, и человек перед нею беззащитен. «Болезнь не по лесу ходит, а по людям» (Даль), и это сказано вернее всякого учёного определения. Третье, и самое важное. За болезнью народ видел не слепую случайность, а чью-то злую волю, и в этом он ближе к истине, чем тот, кто считает мир пустым механизмом. Зло в мире есть, и оно личное.

 Подменено же вот что. Имена двенадцати сестёр суть не имена, а перечень признаков, ибо одна трясёт, другая знобит, третья ломит кости, четвёртая желтит кожу, пятая гнетёт грудь. То есть перед нами не знание о болезни, а её описание, обёрнутое в имена. Народ, не имея врача, делал единственное, что мог, и называл болезнь по тому, как она себя ведёт, и надеялся, что названное отступит. Это медицина без медицины, и держалась она не на силе, а на безвыходности.

 И без насмешки над теми, кто так делал. Двенадцать куколок у печи появились не оттого, что люди были глупы, а оттого, что им было страшно и некому помочь. Врача в деревне не было, до города вёрст сорок, ребёнок горит третьи сутки, и мать делает хоть что-нибудь, потому что не делать ничего невозможно. Осуждать её легко, а поставить себя на её место трудно.

 Церковь ставит на это место три вещи, и все три вместе, а не порознь. Молитву о болящем, которая есть в требнике и читается вслух и по имени. Таинство елеосвящения, соборование, которое над тяжело больным совершается прямо и без всяких куколок. И врача, ибо врач от Бога, и Церковь никогда не учила иному, а книга Премудрости прямо велит почитать врача по надобности в нём. Куколки заменяли собою все три, потому что ни одной из трёх под рукою не было.

 Старушки-повитухи справляли в этот день и смывание лихоманок. На заре бабушка приходила во двор с четверговой солью, золой из семи печей и земляным углем, не входя в избу обмывала своим снадобьем притолоки и вытирала чистым полотенцем. Тут та же история, ибо обтереть притолоки в доме, где болеют, дело не вредное, а зола и уголь и вправду сушат и чистят, но сила приписана не мытью, а снадобью и сроку.

 И последнее, самое горькое в этом веровании. Говорили, что лихорадки ищут пристанища по тёплым избам, где есть люди виноватые. То есть болезнь приходит к тому, кто провинился. Это неправда прямая и опасная. «Не всяка болезнь к смерти» (Даль), и не всякая болезнь за вину, и в Евангелии сказано о слепорождённом, что не согрешил ни он, ни родители его. «Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу» (Даль), а недоброму и своя наука не впрок. Тот, кто говорит больному, что он сам виноват, делает то же, что делали друзья Иова, и получает тот же ответ.

 Приметы дня коротки. Дрова горят с треском к сильному морозу, оба рога месяца остры к ветру, а круты к морозу, и что сорока лезет под стреху перед вьюгой.

Трапеза Дня

    День куриный, и стол его тоже. Курица в крестьянском дворе шла на стол редко и обыкновенно не по своей воле, а когда переставала нестись или когда была нужда, ибо живая несушка дороже съеденной. Нынче же её резали по празднику, и в этом всё отличие. «На своём пепелище и курица бьёт» (Даль), и на своём же пепелище её однажды и съедают.

 Готовили её в горшке, и это не бедность, а расчёт. Птица в деревне была не та, что нынче, а поджарая, жилистая и старая, и жарить её на сковороде значило испортить. В горшке же, под крышкой, на малом жару, она томится несколько часов в собственном соку и делается мягкой без всякой хитрости. «Курица по зёрнышку клюёт», и хозяйка так же варит по горшку, а семья тем и сыта.

 Коренья кладут те, что стоят в подполье с осени, морковь, репу, лук и чеснок, а из круп чаще перловку либо пшено, которые вбирают жир и делаются вкуснее самой курицы. Подают прямо в горшке, не перекладывая, и едят ложками, а мясо разбирают руками.

 Жаркое из курицы в горшке

 Курицу разрубить на куски по суставам, посолить и оставить на полчаса. На дно глиняного горшка положить ложку топлёного сала либо масла, уложить куски кожей вниз, сверху крупно нарезанные морковь, репу и две луковицы, две-три дольки чеснока, лавровый лист и десяток горошин перца. Крупы, перловой или пшена, всыпать полстакана, предварительно промыв. Воды подлить немного, ибо курица даст свой сок. Накрыть крышкой, а щель между крышкой и горшком замазать пресным тестом, чтобы не выходил пар.

 Задвинуть в печь, когда сильный жар уже сошёл, либо в духовку на слабый огонь, и держать два с половиной часа, а старую птицу и три. Не открывать вовсе, покуда не будет готово. Готовность узнают по духу, ибо когда из-под крышки перестанет пахнуть сырым и пойдёт густой мясной дух, поспело. Вынуть, выждать четверть часа, снять корку теста и подавать в том же горшке. К нему ржаной хлеб и солёные огурцы.

Духовное Слово

    Всё нынешнее дело крестьянское есть возня с малым. Куры суть самая мелкая живность на дворе, ниже них нет никого. Корова кормит, лошадь работает, свинья есть капитал, а курица несёт по яйцу и клюёт по зёрнышку, и цена ей грош. И вот целый день в году отдан ей.

 Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога (Лк. 12:6).

 Ассарий был мелкой медной монетой, и пять птиц за две такие монеты значит, что птица эта не стоила почти ничего, а пятая и вовсе шла в придачу, даром. Господь берёт для примера самое дешёвое, что было на рынке, и говорит, что и оно не забыто. Не «дорого Богу», не «любимо Богом», а просто не забыто, то есть учтено и удержано в памяти.

 Отсюда и всё дальнейшее. Если не забыта пятая птица, отданная в придачу, то не забыто и то малое, из чего состоит твой день и чего не видит никто. Вымытый пол. Выглаженная рубаха. Курятник, вычищенный до света, о котором ты никому не сказал, потому что и говорить не о чем.

 И тут же оборотная сторона, потому что она важнее. Кто небрежёт малым, тот небрежёт всем, ибо большого в жизни почти не бывает, и она вся состоит из мелочей, а великие поступки случаются раз в десять лет и то не у всякого. «Не местом ведётся, а хозяином» (Ермолов), и не размером дела, а тем, кто за него взялся. Человек, который ждёт большого дела и потому не делает малого, не сделает ничего.

 Погляди на нынешних святых, и увидишь то же самое с трёх сторон. Сильвестр крестил одного больного человека, который случайно оказался императором. Сильвестр Печерский сидел и переписывал чужую летопись по строчке, и что в ней его, точно не известно. А Серафим Саровский, у которого была сила исцелять и прозревать чужую жизнь насквозь, употребил её на то, чтобы принимать людей по одному и каждому говорить: «Радость моя». По одному. Не толпе, не народу, не России, а тому, кто вошёл в дверь.

 Вся наука Сильвестрова дня в том, что дела делятся не на большие и малые, а на сделанные и несделанные. Начни с курятника.

 Святи́телю о́тче Сильве́стре и преподо́бне о́тче Серафи́ме, испроси́те у Го́спода нам ве́рности в ма́лом, да не преоби́дим того́, что вве́рено нам ны́не, ожида́я вели́каго. Моли́те Бо́га о нас.

Святи́тель Сильве́стр, па́па Ри́мский

И́же от Бо́га свы́ше Боже́ственною благода́тию просвети́вся, святи́телю, / и все́х ве́рных научи́л еси́ пе́ти Тя, / Христа́ прославля́юще, Сильве́стре преподо́бне, / моли́ Христа́ Бо́га // спасти́ся душа́м на́шим.

    Святитель Сильвестр был папой Римским с триста четырнадцатого по триста тридцать пятый год, то есть в те самые годы, когда гонения кончились и Церковь впервые вышла из подполья на свет. При нём и его руками крестился равноапостольный царь Константин, при нём же состоялся Первый Вселенский Собор в Никее, на который Сильвестр послал своих легатов. Родом он был римлянин, воспитан пресвитером Кириным, с юности принимал странников, и за это его самого едва не погубили, когда он приютил гонимого епископа Тимофея.

 Чтится в это же число преподобный Серафим Саровский, в миру Прохор Мошнин, купеческий сын из Курска, родившийся в тысяча семьсот пятьдесят девятом году. Семи лет он упал с колокольни и остался невредим, десяти лет, будучи при смерти, исцелился явлением Богородицы, а после подвизался в саровских лесах в отшельничестве и молчании, тысячу ночей молясь на гранитном камне. Пятнадцатого января, в тысяча девятьсот девяносто первом году, совершилось второе обретение его мощей, оттого память и стоит здесь. Третьим поминается преподобный Сильвестр Печерский, который в тысяча сто шестнадцатом году переработал «Повесть временных лет» и тем сохранил её потомкам.

 Именины нынче у Сильвестров и Серафимов. Куриный день и трое святых держатся одного малого, ибо в день, когда двор хлопочет о самой мелкой своей живности, поминают тех, кто малым делом не гнушался. «Капля по капле и камень долбит» (Даль). Мощи святителя Сильвестра почивают в Риме, а преподобного Серафима в Дивееве, куда и едут поклониться.

 Сильвестр родился в Риме от родителей христианских, Руфина и Иусты, и по смерти отца был отдан на воспитание пресвитеру Кирину, мужу учёному и добродетельному. От него он научился и книгам, и, что важнее, обычаю принимать странников, которого держался всю жизнь.

 В те годы гонение ещё не кончилось, и в Рим пришёл епископ Антиохийский Тимофей, изгнанный из своей страны. Никто не решался принять его в дом, боясь беды, а Сильвестр принял, и Тимофей прожил у него больше года, проповедуя открыто, покуда не был схвачен и после мучений усечён. Тело его Сильвестр похитил ночью и погребал с честью.

 За это градоначальник Тарквиний схватил самого Сильвестра, полагая, что у казнённого были деньги и что юноша их скрыл. Он требовал выдать сокровища и грозил муками. Сильвестр отвечал, что богатства у Тимофея не было никакого, а было упование, и что мучений он не боится, ибо смерть христианина есть приобретение. Тарквиний бросил его в темницу и обещал казнить наутро, но в ту же ночь подавился рыбьей костью за ужином и умер, а Сильвестра выпустили.

 После того он был поставлен диаконом, затем пресвитером, а по смерти папы Мелхиада, в триста четырнадцатом году, избран епископом Римским. Пас он Церковь двадцать один год, и годы эти были ни на что не похожи, ибо на них пришёлся поворот всей истории. Гонения кончились, храмы стали строить открыто, и Церковь, привыкшая скрываться, впервые заговорила во весь голос.

 При нём принял крещение равноапостольный царь Константин, и о том рассказывают так. Царь заболел проказой, и врачи не могли помочь, а жрецы советовали ему омыться в купели, наполненной кровью младенцев, и три тысячи детей были уже собраны для этого. Услышав плач матерей, царь остановил дело и отпустил их, сказав, что лучше умереть, нежели купить себе жизнь такой ценою. В следующую ночь явились ему во сне апостолы Пётр и Павел и велели призвать епископа Сильвестра, который укажет ему купель исцеления. Сильвестр пришёл, наставил его в вере, крестил, и царь вышел из купели здоровым.

 Много трудов положил святитель и на прение с иудеями. По просьбе матери царя Елены был устроен в присутствии самого Константина спор о вере, и на нём сошлись Сильвестр и сто двадцать учёных раввинов. Спорили долго и по порядку, и один за другим противники его умолкали. Последний, по имени Замврий, славившийся волхвованием, сказал, что доводы делу не помогут, и вызвался показать силу. Он прошептал на ухо приведённому дикому быку некое имя, и бык тотчас пал мёртвым.

 Тогда Сильвестр сказал, что имя, убивающее живое, есть имя губителя, а не Бога, и что истинная сила познаётся не смертью, а жизнью. И, приступив к мёртвому быку, он призвал имя Иисуса Христа, и бык встал на ноги и пошёл прочь тихо. После этого крестились и Замврий, и многие из бывших там.

 Скончался святитель Сильвестр в глубокой старости, в триста тридцать пятом году, и погребён в Риме.