Гордеев день, Малахия

Сатана гордился, с неба свалился, фараон гордился, в море утопился, а мы гордимся, куда годимся? (народный месяцеслов)

    Нынешний день короток и тускл. Небо стоит белым и ровным, без единой прогалины, и от снега к нему подымается ровный отсвет, отчего мир делается плоским, пропадают тени, и взгляду не на чем остановиться, дальний лес сливается с полем, а поле со снегом. Такие дни зовут слепыми, и в них далеко не глядят, а глядят вблизи, себе под ноги и в свой двор. «Напала на кошку спесь, не хочет с печи слезть» (Даль), а в такой день и спесивому с печи слезать незачем.

 И глядят нынче в хлев. С раннего утра хозяйка обмахивает его метёлками, выгребает старую подстилку, стелет свежую, а корову потчует кашей на молоке, той самой, что варят и себе. За коровой в этот день следят пуще обычного, а при дойке не пускают в хлев чужого.

 Имя же дню дали двое. Первое стоит по пророку Малахии, последнему из ветхозаветных пророков. А второе по мученику Гордию, сотнику кесарийскому, и оно легло на день так, что вышло из имени присловье, а из присловья целая наука о гордыне. Сам же Гордий поступил ровно наоборот тому, что народ поставил ему в имя.

Народные Традиции

    В Гордеев день остерегались гордыни, и говорили, что нельзя ничем хвастаться, ибо всё Гордей отнимет. Поверье это, если разобрать, стоит на верном основании. Человек, похвалившийся достатком, назавтра встречает беду не оттого, что кто-то её послал, а оттого, что похвальба слепит, ибо похвалившийся перестаёт глядеть по сторонам, считает дело сделанным и потому пропускает то, что заметил бы прежде. «Спесь в добро не вводит» (Даль), и вводит она обыкновенно в невнимательность.

 Более всего пеклись в этот день о коровах. Сохранилась сказка-страшилка, будто голодные ведьмы, возвращаясь с гулянья, способны задоить корову до смерти, и небылица эта держалась в Калужской земле, в Тульской и в Белоруссии, а чтобы избежать беды, привязывали над воротами сальную свечу.

 Порядок же самой заботы был такой, и в нём видно, как народный обычай выправлялся по мере воцерковления крестьянина.

 Первым шло прошение к святым и к Богу. Хозяйка молилась покровителям домашнего скота, Власию, Модесту, Агафье и самому Малахию в день его памяти, и это молитва прямая и правильная, ибо просят не у скотины и не у стен, а у Того, Кто эту скотину дал.

 Вторым шло обращение к себе. «Дедушко-доможирушко, пой мою скотинушку, пой да корми, да гладко води» звучит как просьба к домовому, а на деле есть перечень собственных обязанностей, ибо поить, кормить и гладко водить будет сам хозяин, и никто другой. Домовой в позднем крестьянском обиходе перестал быть личностью и сделался олицетворением порядка в доме, а обращение к нему обратилось в разговор человека с самим собою и со своими обязательствами. «На Бога уповай, да сам не оплошай» (Даль), а короче о том же не скажешь.

 Третьим шла забота о самой скотине. Слова, которые хозяйка приговаривает при дойке, обращены не к подойнику и не к неведомой силе, а к корове. Молоко бежит по жилочкам да в вымечко, из вымечка в титечки, из подойника по крынкам на толстую сметану, и поётся это ровно и негромко, и монотонность нужна затем, чтобы животное стояло смирно и отдавало молоко. Всякая доярка знает, что корова любит один и тот же голос и один и тот же порядок, и потому песенка эта есть чистое проявление заботы, а не заклинание.

 Верного же в заботе этой много. Корову в январе и вправду надо беречь, ибо она стоит в хлеву третий месяц, кормится сеном, которого к середине зимы становится меньше, и всякая простуда или недосмотр обходятся дорого. Чужого при дойке не пускали не от дурного глаза, а оттого, что корова к чужому не привыкла и молока не отдаст, и всякая доярка это знает без всякого поверья. Хлев обмахивали метёлками потому, что за зиму он зарастает паутиной и пылью. «Та корова и падает, что молока даёт» (Даль), и потому за ней и ходят вдвое.

 Пророк Малахия почитался в народе покровителем больных, и прежде всего страдающих припадками. В этот день отчитывали припадочных, и верили, что только теперь можно образумить каженика, то есть человека повреждённого, одержимого тоскою и меланхолией.

 За этим словом стоит живая беда. Сахаров описал каженика так, что лучше не скажешь. Обошли его в лесу лешие, и стал тот же человек, да не тот, и что задумает делать по-умному, всё сводит наоборот, а заговорит, так слова рекой льются, да без смыслу. Это не сказка, а точное описание болезни. Человек переменился, разум помутился, речь течёт без связи. Это видели своими глазами и описали как умели.

 А лечили его так. Надевали белую рубашку навыворот, сажали семь зорь подле вереи под ветер, поили травяной росой и окачивали водою из нагорного студенца. И вот что тут главное. Такого человека не лечили, а боялись, и обхождение с ним было не врачебное, а охранное, ибо его выставляли на ветер и обливали, чтобы вышло чужое, а не чтобы ему стало легче.

 У Церкви на этот случай иное. Она не отчитывает по расписанию и не назначает для этого особого числа в году, ибо помощь человеку не бывает календарной. Она молится о нём, приобщает его Святых Таин, если он может принять, и посылает к врачу, потому что душевная болезнь есть болезнь, и лечить её надо лечением. Сказать больному, что его обошли лешие, значит отнять у него последнюю надежду на поправку, ибо от леших лекарства нет, а от болезни есть.

 И надо назвать ещё одно, самое важное для семьи такого человека. Каженика в деревне сторонились, и это было хуже самой болезни. Тот, кто повредился рассудком, лишался разом и здоровья, и людей вокруг, а меж тем именно люди ему и нужнее всего.

Трапеза Дня

    Кушанье нынче ставят и на стол, и в хлев, ибо корову в этот день потчевали мучной либо овсяной кашей на молоке. Варилась она в одном горшке, и часть шла скотине, а часть людям, и в этом никакой странности нет, ибо крестьянский двор ел то же, что и скотина, только в лучшем виде.

 Овсянка была едой самой обиходной и самой дешёвой, и оттого о ней мало писали, а между тем без неё зимний стол не стоял. Овёс в северных землях родился вернее пшеницы, лежал долго, разваривался быстро и на молоке делался сытным без всякого прибавления. «Силён, как бык, а смирен, как корова» (Даль), и каша эта такова же, неказиста, а держит.

 Кашу для скотины варили жиже и без соли, а людям гуще и с солью, и клали в неё масло. Кто хочет по-старинному, возьмёт не хлопья, а цельную крупу, и тогда варить придётся долго, зато выйдет иное кушанье, с ореховым духом и с целыми зёрнами.

 Каша овсяная на молоке

 Взять стакан цельной овсяной крупы, перебрать и дважды промыть. Залить двумя стаканами холодной воды и оставить на ночь, а коли времени нет, залить кипятком на час. Наутро воду слить, налить свежей вровень с крупой и держать на малом жару, помешивая изредка, покуда вода не уйдёт, около получаса. Тогда влить два стакана горячего молока, посолить, размешать и держать на самом слабом огне ещё с полчаса, не давая кипеть ключом, ибо молочная каша легко пригорает. Готовую снять, положить кусок масла, накрыть полотенцем и дать упреть четверть часа. Кто любит сладкую, прибавит ложку мёду при подаче, но не при варке, ибо мёд от жара теряет и вкус, и пользу. Подавать горячей, в глубоких мисках, а к ней ржаной хлеб.

Духовное Слово

    Присловье Гордеева дня коротко и устроено как ступени: «Сатана гордился, с неба свалился, фараон гордился, в море утопился, а мы гордимся, куда годимся?» Первый был высшим из сотворённых. Второй был царём величайшего царства своего времени. А третий это ты, у которого изба, корова и три десятины.

 Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать (Иак. 4:6).

 Слово тут стоит жёсткое, ибо сказано «противится». Не «не любит», не «отворачивается», а именно противится, то есть становится напротив и не даёт пройти. И это единственный случай, когда Бог занимает такое место по отношению к человеку, и стоит спросить, отчего.

 А оттого, что гордый уже занял чужое место. Он не просто думает о себе высоко, он ставит себя на то место, где должен стоять Бог, и оттуда судит обо всём. Вот почему нет смысла в утешении, будто гордость есть только преувеличение. Дело не в мере, а в направлении.

 Отличить же гордость от достоинства просто, и вот способ. Достоинство не боится сравнения, а гордость только сравнением и живёт. Человек с достоинством, услышав, что сосед сделал лучше, порадуется и пойдёт учиться. Гордый в ту же минуту начнёт искать, чем сосед хуже, и найдёт непременно. «Что сало на свинье, то гордость на сердце нарастает» (Даль), и нарастает она тем же способом, незаметно и от сытости. «Нищему гордость, что корове седло» (Даль), и присловье это метит не в нищего, а в то, что гордость всегда не по мерке.

 И вот тут поворот, ради которого день и стоит в месяцеслове. Гордий, чьё имя дало дню имя гордыни, поступил в точности наоборот. Он был сотником, то есть человеком чина и власти, и, когда началось гонение, он не стал ждать, а ушёл в пустыню и прожил там годы в безвестности. А после вернулся в город в день конских ристаний, когда весь народ был на зрелище, вышел на середину и объявил себя христианином вслух.

 Он не стал прятаться, но и не стал никого обличать. Он не говорил о себе и не считался заслугами. Ему предлагали отречься и сохранить чин, обещали почести, и он ответил, что вечного на временное не меняет. Его уговаривали хотя бы солгать наружно, а верить внутри, и он отказался и от этого. Всё, что он сделал, есть выход на середину и одно слово о себе, сказанное там, где за него убивают.

 В этом и разница между гордостью и достоинством, показанная на одном человеке. Гордый выходит на середину, чтобы на него посмотрели. Гордий вышел на середину, чтобы посмотрели не на него.

 Спроси себя об одном, и спроси честно. Когда ты в последний раз рассказывал о своём добром деле, для чего ты это делал? Чтобы человека научить или чтобы он узнал, каков ты? И если второе, то не спеши себя корить, а просто признай. «В убогой гордости дьяволу утеха» (Даль), и утеха эта тем и сильна, что человек её за собою не числит. Заметить в себе гордость есть уже половина дела, ибо она только тем и держится, что её не видно изнутри.

 Свя́тый му́чениче Го́рдие, вы́шедший на среди́ну не себе́ ра́ди, испроси́ у Го́спода нам му́жества испове́дати ве́ру и смире́ния не иска́ти при том похвалы́. Моли́ Бо́га о нас.

Му́ченик Горди́й Каппадоки́йский, со́тник. Проро́к Мала́хия

Му́ченик Твой, Го́споди, Горди́й / во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего, / име́яй бо кре́пость Твою́, / мучи́телей низложи́, / сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости. // Того́ моли́твами спаси́ ду́ши на́ша.

    Мученик Гордий был сотником в Кесарии Каппадокийской и пострадал в начале четвёртого века, при царе Ликинии. Житие его написано святителем Василием Великим, и написано с той живостью, какая бывает лишь у человека, говорящего о своём городе и о своих людях, ибо Василий и сам был кесарийцем, и на том самом ристалище бывал.

 Пророк Малахия есть последний из ветхозаветных пророков, живший за четыре с половиною века до Рождества Христова. Имя его значит «вестник», и книгою его кончается Ветхий Завет, а последние слова её говорят о том, что придёт Илия прежде дня Господня. Оттого его и зовут печатью пророков, ибо после него до Иоанна Предтечи Израиль пророчества не слышал четыреста лет.

 Народ поставил на имя Гордия запрет хвастаться, и запрет этот мученику впору, ибо на ристалище он вышел не похвалиться, а исповедать. «Веру переменить – не рубашку переодеть» (Даль), а Гордию предлагали именно это, переменить веру наружно и на время, и он не переменил. Именины нынче у Гордиев и у Малахиев.

 Гордий был родом из Кесарии Каппадокийской и служил в войске сотником, то есть начальником над сотней воинов, и служил с честью, ибо чин этот давался не за родство.

 В его время поднялось гонение на христиан, и в Кесарии оно было тяжёлым. Христиан хватали, принуждали к жертвам, а отказавшихся мучили и убивали. Гордий, видя это, сделал не то, что сделало бы большинство. Он не отрёкся, но и не остался, чтобы служить дальше и молчать. Он сложил с себя воинский пояс, оставил чин, дом и всё имение и ушёл в пустыню.

 Там он прожил немалое время, в горах и в дебрях, довольствуясь тем, что найдёт, и упражняясь в посте и молитве. Василий Великий пишет, что жил он с дикими зверями, а нравом сделался кротче прежнего, и что пустыня научила его тому, чему не учит город, то есть видеть себя без свидетелей.

 Прошли годы, и в Кесарии настал большой праздник в честь языческого бога, и по этому случаю устроены были конские ристалища. Весь город собрался на зрелище, сидели ряд над рядом, начальники на почётных местах, воины при оружии, народ кричал и бился об заклад.

 И вот посреди ристалища, когда кони уже бежали, из толпы вышел человек и стал на середине. Был он худ, оброс, в ветхой одежде, и все глаза обратились на него. Наступила тишина, ибо всякий понял, что сейчас будет сказано нечто.

 Гордий сказал громко, что он христианин, и назвал себя по имени, и объявил, что пришёл сам, никем не приведённый, чтобы показать, что ни во что вменяет их богов и не боится их угроз.

 Правитель приказал взять его. Начались уговоры, ибо человек этот был известен в городе и терять такого не хотели. Ему обещали вернуть чин и прибавить к нему больший, сулили деньги и почести. Он отвечал, что не может променять вечное на временное и что даже если бы ему дали целый мир, он не отдал бы за него того, что имеет.

 Тогда стали уговаривать иначе, и уговоры эти были хитрее. Ему предлагали отречься наружно, для вида, при людях, а веру сохранить в сердце, ибо Бог-де видит сердце и лицемерия ради спасения не осудит. И вот на это Гордий ответил так, что ответ его помнят доныне. Язык, созданный Творцом, не может отречься от Творца, ибо сердце и уста даны одному человеку и не могут служить двум господам.

 Его били, влачили и мучили различно, а он был спокоен и на вопросы отвечал коротко. Наконец правитель осудил его на усечение мечом.

 Когда его вели за город, многие шли следом и плакали, и иные, знавшие его прежде, уговаривали пожалеть себя и молодость свою. Он же отвечал им, чтобы не плакали о нём, а плакали о врагах Божиих, которые готовят себе вечный огонь, и просил не мешать ему тем, что мешает более всякой муки, то есть жалостью.

 На месте казни он перекрестился, помолился, лёг под меч и был усечён.

 Василий Великий, рассказывая об этом кесарийцам своего времени, прибавил, что Гордий совершил самое трудное из всего, ибо мученики обыкновенно шли на смерть, будучи схвачены, а этот пришёл сам, по своей воле, и никто его не звал.