Ермилов день

И псу конурка, и коту печурка (В. И. Даль)

    С утра стоит та серая ровная погода, по которой ничего не скажешь. Небо низкое и без просветов, снег не идёт и не тает, ветра нет, и даже дым из трубы поднимается лениво и вбок. «Богат Мирошка, а животов собака да кошка» (Даль), и в такой день мужик выходит на крыльцо и не знает, чего ждать к вечеру, потому что ни примет мороза, ни примет тепла на дворе нету. И тогда он оборачивается назад, в избу, и смотрит не на небо, а на кошку.

 Кошка лежит в печурке, малой нише в боку печи, куда кладут сушиться рукавицы, и лежит она вверх животом, растянувшись во всю длину. Мужик кивает и идёт за санями, потому что раз она так лежит, к вечеру потеплеет. Собака же во дворе свернулась в клубок носом под хвост, и это говорит обратное, и мужик, поглядев на обоих, чешет в затылке.

 День этот и вправду весь о них двоих, ибо ни работы, ни гулянья, ни особой еды за ним не водится, а присловий о кошке и собаке набралось горстями, и лучших не сыщешь. «Ерёма на печи, а кошка в печурке», и в этой короткой строчке помещается всё нынешнее число, потому что каждый в ней лежит на своём месте.

 Нынешнее число отдано памяти мучеников Ермила, диакона, и Стратоника, пострадавших в придунайском городе Сингидоне, а с ними преподобного Иринарха, затворника Ростовского, и преподобного Елеазара Анзерского. Житие Ермила и Стратоника коротко и страшно, и в нём есть один короткий вопрос, заданный царём сторожу темницы, и человек, ответивший на него честно, тут же за него и умер.

Народные Традиции

    В Ермилов день, по-народному на Ерёму, в особой чести у крестьян была мелкая домашняя живность, кошка да собака, и по их повадке примечали погоду. Коли кошка лижет лапу или по половицам катается, ждали тепла, скребёт когтями пол, к метели, а стену, к ненастью, ложится вверх животом и тянется, к теплу, прячет мордочку, на мороз. Собака, что лежит свернувшись, сулила холод, а вытянувшись, тепло. «Вылезай, кот, из печурки, надо онучи сушить» (Даль).

 Приметы эти, вопреки первому впечатлению, не выдуманы. Зверь чувствует то, чего человек не чувствует вовсе. Перед оттепелью растёт влажность и падает давление, воздух делается мягче, и кошке становится теплее, оттого она и вытягивается, подставляя брюхо, где шерсть реже всего. Перед морозом всё обратное, и она сворачивается и прячет мордочку, чтобы дышать в собственную шерсть и не студить нос. Собака устроена так же, и вытянутая собака означает ровно то же, что вытянутая кошка. А вот скребение когтями по полу и по стене к метели никакой связи под собою не имеет и есть простое совпадение, замеченное однажды и запомненное. Так что из шести примет дня четыре верны и две пусты, и разбирать их надо порознь.

 Много метких присловий и шутливых суеверий о кошках и собаках держалось в этот день в народе. «Кошка да баба в избе, мужик да собака на дворе», и тут же: «Кто кошек любит, будет жену любить». Верили и в то, что чёрная собака, чёрная кошка и чёрный петух в доме спасают от грозы и от вора. Различали и нрав зверей, ибо собака обжора, а кошка сластёна, и у кошки шерсть погана, а рыло чисто, у собаки же рыло погано, а шерсть чиста.

 В присловьях этих лежит целое устройство дома. Кошка и собака в них разведены по местам так же строго, как в избе разведены красный угол и бабий кут. Кошка в избе, собака на дворе, и это не прихоть, а работа, ибо кошка стережёт зерно от мыши, а зерно лежит в избе и в клети, собака же стережёт двор от чужого, и двор снаружи. Каждый поставлен туда, где нужен, и каждому положено своё место для сна, отчего и говорится: «И псу конурка, и коту печурка». «Дай Бог и кошке своё лукошко» (Даль), а в справном дому оно у неё и было.

 Была и чудаковатая часть, которую надо назвать и не раздувать. Говорили, что если кошка съест варёного гороху, то оглохнет, и что лошадь от кошки сохнет, а от собаки добреет, отчего и не брали кошек с собою в дорогу. Всё это суть наблюдения, перепутанные с поверьями, и вреда в них нет никакого, покуда с кошкой обходятся по-человечески. Кошка от гороха не глохнет, а лошадь от кошки не сохнет, и на том разговор можно кончить.

 Одно присловье этого ряда про доброе дело, только основание у него негодное. Кошку почитали живучей, говоря: «Кошку девятая смерть донимает», и грех было её убить, ибо «Кота убить, семь лет ни в чём удачи не видать».

 Верно тут самое главное. Кошку убивать нельзя, и это правда, и хорошо, что деревня её держала твёрдо. Тварь эта живёт при человеке, кормится от него, служит ему и доверяет ему, а убить того, кто тебе доверился, есть дело подлое во всяком законе. Правда и в том, что деревня искала для этого запрета опору покрепче простого «нехорошо», ибо простое «нехорошо» удерживает не всякого.

 А подмена в том, где эту опору нашли. Семь лет без удачи есть угроза, и человек, который не бьёт кошку из страха за свою удачу, кошку жалеть не выучился, а выучился бояться за себя. Уйдёт страх, уйдёт и запрет. Церковь подводит сюда иное основание, и оно тяжелее, зато не выветривается. Тварь сотворена Богом и Ему принадлежит, а человеку она поручена, и обходиться с порученным дурно есть грех против Поручившего, а не против своей удачи. При этом ни девятой смерти, ни семи лет тут не надо вовсе, и запрет от их потери не слабеет, а крепнет.

 В иных местах самый этот день считали несчастным, а таких дней в году набирается порядочно и объяснения им обыкновенно не находится никакого, ибо забылось оно раньше самого поверья.

Трапеза Дня

    Раз день о кошке и собаке, то и стол его пойдёт оттуда, где эти двое кормились, а кормились они с молока и с того, что от молока осталось. И тут открывается вещь, которой не видно, покуда не пройдёшь её всю. Молоко в крестьянском дому не есть еда, а есть начало длинной цепи, и цепь эта не кончается, покуда не съедено всё до последней капли.

 Начало цепи есть парное молоко, которое пьют сразу и почти не хранят, ибо летом оно скисает к вечеру, а зимой стоит день. Часть его отдают детям, часть в кашу, а остальное ставят в тепло, и оно само делается простоквашей. Это первое звено и самое простое, и делать для него ничего не надо, а надо только не мешать.

 Со стоявшего молока прежде того снимают сметану, то есть слой сливок, поднявшийся кверху и загустевший, и снимают его ложкой, ведя по кругу. Сметана есть второе звено. Взбитая в маслобойке, она даёт масло, и это третье звено, а то, что остаётся после сбивания, зовётся пахтой и идёт в тесто либо в питьё.

 Простоквашу же ставят в печь на малый жар, и она расходится на сгустки и на жидкость. Сгустки, откинутые на холст, суть творог, и это четвёртое звено, а жидкость есть сыворотка. Творог, отжатый под гнётом и просоленный, лежит долго и зовётся сухим, а в иных местах его томили в печи и получали сыр, который был не нынешний сыр с дырами, а плотный, солёный, режущийся, и хранился он месяцами.

 Последней остаётся сыворотка, и она человеку почти не нужна. Её пьют в жару, на ней замешивают блины, а всё, что не пошло в дело, отдают собаке и кошке, и туда же идут творожные крохи со дна холста. «Кошкам по ложкам, собакам по крошкам, нам по лепёшкам» (Даль). Тут не шутка, а точное описание порядка, ибо сперва человеку то, что человеку, потом зверю то, что зверю, и никакого спора между этими двумя долями нет.

 Вот отчего в справном крестьянском дому не пропадало ничего. Не оттого, что были скупы, а оттого, что цепь была выстроена до конца, и у каждого её звена был свой едок. Кошка и собака стоят в этой цепи последними и получают не объедки в дурном смысле слова, а свою законную долю, за которую они, со своей стороны, стерегут зерно и двор.

 Простокваша, творог и сметана

 Молоко брать цельное и непременно сырое, ибо кипячёное простоквашей не сделается вовсе, а испортится и пойдёт горечью. Процедить его сквозь холст в чистые глиняные крынки, наполняя не доверху, а оставив место.

 Поставить крынки в тепло, но не в жар, лучше всего на приступок печи или на лавку возле неё, и накрыть каждую холстинкой от пыли, не закупоривая. Держать сутки, а в холодной избе и полтора, покуда молоко не станет ровным дрожащим сгустком, отходящим от стенки, и покуда над ним не выступит немного светлой жидкости. Если оно пошло хлопьями или отдаёт горьким, значит крынка была нечиста, и такое молоко идёт скоту.

 Со стоявших крынок прежде всего снять сметану. Ложку вести по краю кругом, забирая густой верхний слой и стараясь не зачерпнуть жидкого, и снятое собирать в отдельный горшочек, который держат на холоде. Кто хочет масла, копит сметану дня три и сбивает её в маслобойке, а пахту сберегает на блины.

 Оставшуюся простоквашу подавать так, как есть, холодной, с ржаным хлебом и щепотью соли, а кто любит слаще, положит ложку мёда. Это самая обычная еда зимнего мясоеда, и ставится она хоть в обедню, хоть в ужин.

 Что не съедено за день, идёт в творог. Крынки с простоквашей поставить в печь после хлебов, в слабеющий жар, и держать час с небольшим, не давая закипеть, ибо от сильного жара творог станет жёстким и скрипучим, как резина. Простокваша разойдётся надвое, на белые сгустки и на прозрачную зеленоватую сыворотку.

 Откинуть всё на холст, растянутый над горшком, дать стечь самотёком с полчаса, а после связать холст узлом и подвесить на крюк ещё на час. Кто хочет творога плотного и долгого, кладёт узел под гнёт на доску и держит до утра, а кто хочет мягкого, снимает сразу.

 Сыворотку не выливать. На ней ставят тесто на блины, её пьют, ею разводят муку, а остатки её вместе с крохами со дна холста относят в собачью миску и в кошачью плошку, и на этом цепь кончается, и ничего не остаётся вовсе.

Духовное Слово

    Кошка человеку не родня. Собака не родня тем более, и никакого кровного, племенного или иного природного основания считать их своими у человека нет. Между тем в избе они свои, и настолько свои, что у каждого есть имя, место для сна и доля за столом, а хозяин, случись беда, полезет за ними в огонь. Спрашивается, отчего так вышло и с какой минуты чужой зверь сделался домашним.

 Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привёл к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их, и чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей (Быт. 2:19).

 Это самое первое дело, порученное человеку в Писании, и дело это не пахать, не строить, не воевать, а давать имена. Бог приводит к нему тварь и смотрит, как он её назовёт, и оставляет за ним это имя навсегда. Наречение и есть та минута, в которую чужое делается своим, ибо названное перестаёт быть безымянной частью леса и становится вот этим, знакомым, к кому обращаются.

 Оттого крестьянин и зовёт корову Зорькой, а собаку Полканом, а безымянной остаётся только та скотина, которую готовят на убой, и это всякий, кто держал хозяйство, знает наизусть. Имя связывает. Назвал, и уже не отступишься.

 В житии нынешних мучеников то же самое, только ценою жизни.

 Стратоник был темничным сторожем и тайным христианином. Тайным, то есть таким, который верует, но помалкивает, и житие говорит о нём прямо, что он радовался мужеству друга, но сам не решался пойти на такие страдания. Так он, надо думать, и прожил бы дальше, отпирая и запирая двери.

 Выдало его не исповедание и не проповедь. Выдали его слёзы. Он смотрел, как терзают Ермила, и заплакал, и об этом донесли царю, а царь позвал его и спросил коротко, друг ли он Ермилу.

 Вопрос был не о вере. Его не спрашивали, христианин ли он, и он мог ответить чистую правду, что плачет из жалости, как всякий бы плакал, и остался бы жив и при должности. Но он назвал себя другом, и в ту же минуту оказался и христианином, ибо одно потянуло за собой другое. Он не выбирал между верой и жизнью. Он выбрал, как назвать своего товарища, и всё прочее пришло следом.

 А после сказал, что истинным друзьям надобно делить и беду, и как ему желать жизни, когда друг его умрёт за Христа. «Без беды друга не узнаешь. Друг познаётся в несчастии» (Даль), и вот тут он и узнался, и узнался прежде всего сам себе.

 Кончается их житие перечнем, где раз за разом сказано «общее», от исповедания до погребения, и положили их в один гроб. Это не украшение речи, а точный итог, ибо он назвал его своим, и дальше у них всё стало одно.

 Так что нынешний день, начавшись с кошки в печурке, кончается вот чем. Своим никто не рождается. Своим человека делает то, что ты его так назвал, и назвал вслух, и не отказался от названного, когда это стало дорого стоить. Пока не назвал, у тебя есть выбор и есть отговорки. Назвал, и выбора больше нет.

 И тебе нынче стоит перебрать своих, и перебрать честно, потому что тут легко обмануться. Кого ты называешь своим за глаза и в лёгкую минуту, а кого признал бы вслух, когда за это спросят? Есть ли между ними разница, и велика ли она? Не переступай нынче через свой порог, не ответив себе на это, ибо в дому у тебя все свои, и кошка в печурке, и собака у порога, и это легко, а трудное начинается за порогом.

 Святи́и му́ченицы Ерми́ле и Стратони́че, дру́г дру́га не оста́вившии и во еди́ном гро́бе положе́ннии, испроси́те нам у Го́спода ве́рности к тем, кого́ мы назва́ли свои́ми, и му́жества назва́ть их вслух, егда́ бу́дет ну́жно. Моли́те Бо́га о нас.

Му́ченики Ерми́л, диа́кон, и Стратони́к Сингидо́нские

Му́ченицы Твои́, Го́споди, / во страда́ниих свои́х венцы́ прия́ша нетле́нныя / от Тебе́, Бо́га на́шего, / иму́ще бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́ша, / сокруши́ша и де́монов немощны́я де́рзости. / Тех моли́твами спаси́ ду́ши на́ша.

    Ермил был диаконом в Сингидоне, придунайском городе на месте нынешнего Белграда, и пострадал при царе Ликинии. Донёс на него воин, ибо в те годы всякий, кто выдавал христианина, входил в милость и получал почести, и на этом стояла вся тогдашняя ловля. Житие даёт занятную подробность разговора. Царь, услышав, что Ермил диакон, то есть по-гречески служитель, предложил ему быть служителем и римских богов, обыграв самое слово, а Ермил ответил, что служит Богу невидимому, а не бездушным истуканам.

 Стратоник же был при нём темничным сторожем, тайным христианином и другом Ермилу. Героем он не был и стал им в одну минуту, и минута эта была не подвигом, а слезами. «Сам потерпи, а другого не выдай» (Даль), и он друга не выдал, а стал с ним рядом. Деревня нынче хвалит зверя, который при доме свой и дому верен, а житие хвалит дружбу, верную до одного гроба.

 Погибли они вместе, утопленные в Дунае в сетях, а на третий день тела их отыскали на берегу и похоронили в одном гробе.

 Вместе с ними чтут преподобного Иринарха, затворника Ростовского, который тридцать восемь лет прожил в затворе Борисоглебского монастыря, носил на себе тяжкие вериги и медные кресты и к которому в Смутное время приходил за благословением князь Пожарский, и преподобного Елеазара Анзерского, основателя скита на Анзерском острове. Поклониться преподобному Иринарху идут в Борисоглебский монастырь, в посёлке Борисоглебском под Ростовом, где мощи его почивают под спудом и хранятся его вериги. Именины нынче у Ермилов и Иринархов, и имя Ермил греческое, от Ермия, а Стратоник значит «победа воинства», что для темничного сторожа, победившего собственный страх, приходится к месту.

 По изложению свт. Димитрия Ростовского.

 В царствование Ликиния, нечестивого и весьма ревностного идолопоклонника, всем христианам угрожала мучительная смерть, и всякий, кто, найдя христианина, доносил о нем царю, входил чрез то в милость и удостаивался великих почестей, посему все, из угождения царю, начали разыскивать и преследовать христиан.

 Однажды, когда Ликиний сидел на троне и производил суд, один воин подошел к нему и сказал:

 - Есть здесь христианин по имени Ермил, имеющий среди христиан сан диакона, давно уже служа Христу, он смеется над нашими богами и над тобою, царь.

 Услышав это, царь повелел схватить Ермила. Святой молился, когда пришли к нему посланные, и, узнав, что его берут на суд и мучение за Христа, возрадовался и последовал за воинами не как насильственно ведомый, но с бодрою поспешностью, как будто бы шел для получения почестей. Полный благородного мужества, предстал он пред царем, и Ликиний спросил:

 - Скажи нам, точно ли ты христианин, как мы слышали о тебе?

 - Я, - отвечал Ермил, - не только свободно признаю себя христианином, но заявляю, что я посвящен пред невидимым Богом и предстою пред Ним в сане диакона.

 - Будь же диаконом, то есть служителем, и наших богов, - сказал царь.

 На это мученик с презрением ответил:

 - Мне думается, царь, ты или глух, или безумен. Я сказал тебе, что служу невидимому Богу, а не тем вашим идолам, которые, будучи видимы, сами ничего не видят и не понимают, что значит быть диаконом. В обольщении ты почитаешь их за богов, между тем как они суть бездушные и глухие камни и деревья, изделия рук человеческих.

 Царь не мог более слышать свободных речей мученика и приказал бить его по ланитам медными орудиями, приговаривая, чтобы не был он дерзок языком и принес жертву богам. Святой же, казалось, не чувствовал боли, но еще смеялся над бессилием мучителя и громко сказал царю, что множество ран примет он сам и страшную руку Божию познает на себе.

 После этого царь повелел отвести святого на три дня в темницу, рассчитывая, что он одумается. Господь же не забыл раба Своего, но послал для утешения его ангела, который сказал ему:

 - Ермил, будь мужествен, говори, не умолкай и не бойся, ибо скоро ты одержишь победу над замыслами мучителя и получишь за страдание пресвятый венец свыше.

 По прошествии трех дней царь снова потребовал Ермила на суд и спросил, раскаялся ли он. Воин Христов отвечал, что уже сказал ему раз и что есть у него Бог Небесный, Которым Одним он живет. Тогда царь приказал шести воинам растянуть его на земле и нещадно бить, святой же терпеливо переносил мучение, как будто бы били не его, и молился, чтобы Господь, ради него претерпевший раны при Понтийском Пилате, укрепил его. И вдруг послышался голос с неба, говоривший, что чрез три дня он избавится от мучений и получит великую награду, и голос этот придал мученику мужества, а на мучителей навел великий страх.

 Сторожем темничным, которому было поручено стеречь мученика, был Стратоник, тайный христианин и друг святого Ермила. Сердце его сокрушалось при виде страданий мученика, но в то же время он радовался в душе его мужеству и твердости, лишь не решался сам пойти на такие страдания.

 Поутру царь снова призвал святого на судилище, и он предстал со светлым лицом и веселым взором. Мучитель, смеясь, спросил, какую пользу принесла ему мрачная темница, и святой отвечал, что темница его просветила, а сам он удивляется, отчего нисколько не рассеивается тьма, в которую погружен царь. Разгневанный Ликиний приказал растянуть его нагим и бить палками, а после терзать живот его орлиными когтями.

 Стратоник, смотря на такие нечеловеческие мучения друга своего и на растерзание утробы его, начал плакать. Увидев это, окружающие тотчас донесли царю, что темничный сторож не скрывает своей дружбы с Ермилом, ибо жалеет и плачет о нем.

 Царь, призвав Стратоника, спросил, друг ли он Ермилу. Стратоник, не желая, как ученик истины, говорить неправды, и видя, что настало для него время совершить подвиг, назвал себя другом Ермила и христианином, обличил бездушие идолов и прославил единого Бога, Творца неба и земли. Разгневанный царь приказал обнажить его и бить палками по всему телу, и среди мучений страдалец возводил очи к своему другу и просил его молиться о нем Христу, чтобы Он помог ему твердо и непоколебимо соблюсти веру. Святого били до тех пор, пока он не замолчал в изнеможении от ран, и царь приказал обоих заключить в темницу. Оба взывали к Богу, чтобы Он помог им ради славы имени Своего, и в ответ послышался Божественный голос, говоривший, что они совершили течение, сохранили веру и что уготован им венец правды, который получат они поутру.

 С наступлением утра Ермил был снова приведен на судилище, и на вопрос, принесет ли он жертву богам, отвечал, что привык не бояться убивающих тело, души же не могущих убить. Мучитель приказал повесить святого на дереве и резать ножами тело его, и среди мучений святой непрерывно молился и услышал голос свыше, что Бог с ним и бояться ему нечего. После этого царь осудил святого Ермила на потопление в реке Истре, а святого Стратоника увещевал принести жертву богам, говоря, что иначе и он пострадает подобно своему другу. Блаженный Стратоник отвечал:

 - Действительно, я был бы окаянным, если бы послушался твоего безумного приказания. Как же я могу желать жизни, когда мой друг умрет за Христа?

 - Что же, разве ты хочешь умереть с Ермилом? - спросил Ликиний.

 Святой Стратоник отвечал:

 - Весьма хочу! Истинным друзьям надобно вместе и бедствия переносить, и благами наслаждаться. Что же для нас приятнее страданий и смерти за Христа?

 Потеряв всякую надежду на успех, Ликиний осудил и святого Стратоника на такую же смерть. Обоих святых мучеников повели к реке, и по дороге они радостно пели: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» Когда воины привели их к реке Истре, то положили их в сети и бросили в глубокое место, и река приняла тела святых мучеников, небо же вселило в свои обители души их.

 На третий день верующие нашли на берегу их святые тела и с честью похоронили их на расстоянии восемнадцати стадий от города Сингидона. При этом их положили в одном гробе, чтобы у них все было общее: общее исповедание Христа, общая темница, общие мучения, общее потопление, общее погребение тел, их общая и слава на небе благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому с Отцом и Святым Духом подобает всякая слава, честь и поклонение, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.