День Прокла

На Прокла не жди от дороги прока, в путь соберёшься, одна морока (народный месяцеслов).

    Третий день зимы стоит глухо. Метель, что вчера перенимала дороги, улеглась, и теперь снаружи тишина того особого рода, какая бывает только в сильный мороз, когда воздух густеет и звук в нём вязнет. Далёкий стук топора слышен так, будто рубят за плетнём. Дым из труб идёт прямыми белыми столбами до самого неба и там расходится плоской шапкой. Снег на поле схватился настом, и он уже держит человека, а от солнца, если оно выглянет, во все стороны бегут искрящиеся лучи.

 В избе с этого дня начинается другая жизнь. Двери отворяют по нужде и тут же затворяют, окна забиты и заложены, полы устланы. Изба закрывается на зиму, как закрывают на зиму погреб, и с этого часа воздух в ней делается вещью, о которой надо заботиться. Это не пустяк и не мелочь, потому что в одном помещении сойдутся на полгода люди всех возрастов, а в большие морозы туда же возьмут телят и ягнят, и то, чем в этой избе дышат, станет вопросом не удобства, а здоровья. «Наша изба не ровно тепла: на печи тепло, на полу холодно» (Даль), и зимой эта разница делается главной.

 Память нынче святителю Проклу, архиепископу Цареградскому. Был он учеником Иоанна Златоуста и стоял у его дверей, впуская к нему ночных и дневных просителей.

 Имя Прокла народ услышал по-своему, зацепив его за глагол «проклинать», и решил, что этот святой сильнее прочих загоняет всякую нечисть под землю до самой весны. Так народ не раз ставил святого на дело по созвучию имени, и за созвучием этим стоит не суеверие, а вещь дельная.

 А в самой избе в этот день стоят на коленях перед устьем печи. Хозяйка обёрнутыми тряпицей руками ставит на приступок вынутый из горнила раскалённый кирпич, в углублении его насыпана горсть сухой травы, и от неё идёт ещё не дым, а тонкая белая струйка. Смотрит она не на кирпич, а мимо, в глубину избы, где на печной лежанке лежит укрытый ребёнок, и всё лицо её есть одно сплошное прислушивание, дышит ли он ровнее.

 Изба затворилась на зиму, и всё, что в ней есть, тепло, воздух и запах, сделалось с этого часа делом, за которым надо смотреть, а снаружи остались мороз и тишина.

Народные Традиции

    Прозвание своё святитель Прокл получил от города Кизика и от Царьградской кафедры, и к проклятиям оно касательства не имеет никакого. Народ, однако, греческого не знал, а услышал в имени своё, знакомое, и вывел: «На Прокла всякую нечисть проклинают» (народный месяцеслов). Так и сложился обычай в этот день проклинать нечистую силу, чтобы загнать её под землю до весны.

 Ошибка тут не одна, а целая цепочка, и в конце её лежит вещь совершенно здравая.

 Святитель Прокл был человеком тихим. Он служил у Златоуста при дверях, докладывая о приходящих, был поставлен епископом в Кизик, не был там принят и целый год прожил без кафедры, не подняв шума. Проклинать он не умел и не собирался. Прозвище дано ему звуком, а не житием, и это надо сказать прямо.

 Церковь бесов не проклинает. Она изгоняет их именем Христовым, и разница тут не в силе слова, а в том, кто действует, потому что в первом случае человек полагается на своё слово, а во втором обращается к Тому, Кто сильнее. Проклятие есть попытка справиться самому, и потому оно всегда бессильно.

 Главное же в этом обычае то, ради чего его и стоит понять, а не осудить. С декабря шли холода, а с ними простуда, ломота, кашель, жар. Болезнь в те времена не имела ни имени, ни причины, и объяснить её было нечем. Человек назвал её через образ, дал ей лицо и место, потому что безымянного он вынести не может. И это не глупость, а работа ума, у которого нет иных средств. И ныне говорят, что простуда привязалась, как будто у неё есть воля.

 Лечили при этом не словами. Лечили печью, тёплой лежанкой, сухой травой на угольях и горячим питьём. То есть воевали с болезнью, а не с темнотой, и воевали средствами вещественными и по большей части верными. Проклятие было предлогом, а лечение делом.

 Второй обычай дня о том же. Нечистую силу отгоняли чертополохом, верхушки которого, собранные во время цветения, сушили, жгли и дымом окуривали дома.

 И третье, самое простое. Со двора на Прокла не выезжали: «На Прокла не жди от дороги прока, в путь соберёшься, одна морока» (народный месяцеслов). Это чистая правда декабря, потому что дорогу перенимает метелью, вешки заметает, а наста ещё нет.

 О погоде примечали так. Снег на Прокла обещал дождь на Фалалея в начале лета. А если запел снегирь и сорока полезла под стреху, ждали вьюги, и в этом есть прямой смысл, потому что перед метелью давление падает, птица идёт к жилью и прячется от ветра заранее.

Трапеза Дня

    Блюда сегодня не будет. Еды за этим днём не числится, а житие говорит о посте как о подвиге и о пище не поминает ни разу. «Добрая то речь, что в избе есть печь» (Даль), и в нынешнем дне печь стоит вместо блюда.

 Печь кормит не только едой. Она кормит запахом.

 Изба, закрытая на зиму, есть сосуд с очень малым количеством воздуха. Дверь отворяют по нужде, оконце волоковое и заткнуто, щели забиты. В этом сосуде живёт семья в десять и более человек, разного возраста, а в сильные морозы туда же берут телят, ягнят и птицу, потому что иначе они не выживут. К этому овчина, онучи, кислое тесто в квашне, дым от лучины и то, что мыться зимой удавалось нечасто. Через семь дней такой жизни воздух становится, как говорили, спёртым, и слово это точное, потому что он именно спирает грудь.

 С этим и боролись, и боролись успешно.

 Первое и главное для декабря есть печь как лекарь. На горячий под, то есть на дно горнила, а чаще на нарочно вынутый раскалённый кирпич с углублением, сыпали сушёные травы, чабрец, мяту, душицу, липовый цвет и ромашку. Они не горели пламенем, а медленно тлели и отдавали своё под жаром. Изба наполнялась густым прогретым травяным духом, и в этот дух клали больного, чаще ребёнка, на печную лежанку либо на полати. Выходила самая настоящая сухая ингаляция, в которой горячий воздух расширял грудь, а трава делала своё. Никто этих слов не знал, а лечило верно, и народ знал об этом задолго до слов: «И собака знает, что травой лечатся» (Даль).

 Второе, будничное, есть спёртый дух и то, что в нём заводится. Против тяжёлого воздуха и против насекомых, которых в бревенчатом доме водилось во множестве, жгли полынь, багульник и пижму. Дым их терпок и горек, и он выгонял блох и клопов вернее всякого иного средства. А чтобы перебить сырость, на загнетку просто бросали горсть душистых трав, как ныне открывают форточку.

 Третье, обрядовое. Тот же дым звали очищающим, а травы для него брали с резким смолистым запахом, полынь, зверобой и чертополох. Окуривали перед большими праздниками, после тяжёлой болезни в доме или если в избу заходил, как говорили, тяжёлый человек. Считалось, что с дымом из углов уходит худое.

 Обережная сторона есть только предлог, а под нею лежит то же самое лечение и та же чистота воздуха. Смолистый дым обеззараживает, и предки знали это чутьём, не имея слова. Окуривали после болезни не потому, что в углах кто-то завёлся, а потому, что после болезни в доме и вправду остаётся то, от чего заболевают снова. Обычай верен, объяснение к нему приделали позже и не то.

 И последнее, самое домашнее. Ко всем этим запахам примешивался ещё один, который никто не устраивал нарочно. Хлебный дух. Запах горячего ржаного хлеба, идущий из печи, смешивался с лёгким дымком от дров и с духом сухих пучков, висящих под потолком, и вместе они давали то, что зовут русским духом жилья, то есть запах обжитого, тёплого и безопасного места. Про это и сказано короче всего: «Изба жилом пахнет» (Даль).

 Так и выходит, что печь в этот день кормит без блюда. Она согревает, лечит, чистит и, кажется, ещё и утешает.

Духовное Слово

    Про худого жильца, которого впустили и не могут выставить, народ сказал коротко: «Пусти чёрта в дом, не вышибешь его и лбом» (Даль). И сказано там же, что не вышибешь его и молитвой, а это уже не шутка.

 «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит [его] незанятым, выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12:43–45).

 Одно место в этих словах стоит прочесть дважды. Дом был выметен и убран. Не запущен, не полон грязи, не оставлен без присмотра. Напротив, хозяин потрудился, вычистил, привёл в порядок и остался доволен собой.

 И этого оказалось мало. Мало не потому, что плохо вымел, а потому, что дом остался незанятым. Пустой чистый дом есть приглашение, и он приглашает сильнее грязного, потому что в грязном ещё кто-то живёт, а в пустом никого.

 Тут и вся разница между тем, что делал в этот день народ, и тем, что делает Церковь. Окурить избу и выгнать из углов худое есть дело хорошее, и очищает оно вправду. Но это уборка. А после уборки надо, чтобы в доме кто-то поселился, иначе всё вернётся, и вернётся всемеро.

 Оттого Церковь и не проклинает бесов, а освящает дом. Проклятие только выгоняет, и место остаётся пустым. Освящение вселяет, и место занято.

 И с человеком то же. Бросить худую привычку и ничего не поставить взамен есть самый верный способ вернуть её обратно с семью сёстрами. Пустота не держится пустой, она всегда чем-нибудь заполняется, и заполняется не тем, чего человек хочет, а тем, что окажется поблизости.

 Таков дом Проклова дня. Вымети его, но не оставляй пустым, наполни его благою молитвой.

 Святи́телю о́тче Про́кле, ты́ стоя́л у двере́й и знал, кого́ впуска́ть: испроси́ и нам таково́й же тве́рдости у двере́й се́рдца на́шего, и да не оста́нется оно́ пу́стым по́сле того́, как мы его́ вы́чистим. Моли́ Бо́га о нас.

Святи́тель Прокл, архиепископ Константинопольский

И́же Боже́ственным нача́лом прему́дрости,/ стра́хом Госпо́дним утве́рждся,/ отту́ду свяще́нными восхожде́нии возше́л еси́/ во учени́чество Златоу́ста,/ и архиере́йскаго того́ престо́ла досто́ин быв чистоты́ добро́тами,/ апо́стольским пра́вилом себе́ вообрази́в,/ не себе́ живы́й, но Христу́ и ста́ду твоему́./ Тем в нетле́нный живо́т апо́стольски всели́лся еси́,/ иера́рше Про́кле,/ моли́ Христа́ Бо́га// спасти́ся душа́м на́шим.

    Прокл возрос при Иоанне Златоусте и держал при нём службу у дверей, а после, пройдя годы без кафедры, сам занял цареградский престол и вернул учителя в город, из которого того когда-то изгнали.

 Всякий дом чем-нибудь да покрыт, и вопрос лишь в том, чем именно, а сказано об этом так: «Всякий дом потолком крыт» (Даль). Узел его жития стоит у дверей. Через дверную щель он увидел ночью то, что не ему предназначалось, и не открыл виденного никому, ни в ту ночь ожидавшему, ни после. Служба его была проста, впускать и докладывать, а испытан он был на том, что доверенного ему никто не поручал. К нынешнему дню он привязан дверью, потому что изба нынче затворяется на зиму, и всё дело хозяина в том, что он впускает и чего не впускает, а привратник, умевший держать дверь и молчать о том, что за нею, есть этому делу мера. Дверь ведь затворяют не от одной стужи. Затворивший её берёт на себя и то, что за нею осталось, и молчание о том, чего за нею не видно другим.

 Поминается нынче и преподобный Григорий Декаполит, подвижник девятого века, уроженец Иринополя Исаврийского, что в области Десятиградия, оттого и прозвание. Он обошёл в скитаниях Ефес, Царьград, Рим и Солунь, всюду проповедуя против иконоборцев в самое злое для икон время.

 Поздравляем именинников Проклов и Григориев. Прокл – имя греческое, и значит оно «славный заранее», «предвозвещённый», и вышло так, что носитель его сам ничего не возвещал, а увидел возвещение чужое и промолчал о нём три ночи. Имя Григорий значит «бодрствующий». Мощи святителя Прокла почивали в Царьграде, в храме Святой Софии, рядом с теми самыми мощами Златоуста, которые он и перенёс.

 Святой Прокл был учеником святого Иоанна Златоуста и сподобился видеть, как святой апостол Павел в дивном видении тайно беседовал на ухо со святым Иоанном.

 Один константинопольский вельможа был оклеветан своими завистниками пред императором Аркадием, изгнан из дворца и лишён высокого сана. Желая обратиться за помощью к святому Иоанну, он заочно просил позволить прийти к нему ночью, ибо боялся идти днём, чтобы не увидал его кто-нибудь из врагов и не оклеветал бы ещё более пред царём. Тогда святой Иоанн, призвав служившего при нём Прокла, мужа благочестивого, велел ему напомнить ночью о вельможе и привести его. В том и состояло служение Прокла у Златоуста, что он докладывал патриарху о приходящих и вводил их к нему.

 Когда настала ночь, вельможа пришёл к патриарху. И вот Прокл, вставши с постели, подошёл к дверям спальни и чрез дверную щель увидел, что Иоанн сидит и пишет, а святой апостол Павел приник к нему за спиною и, нагнувшись к его правому уху, беседует с ним. Видом апостол похож был на пророка Елисея, с головою, лишённою волос на передней части, и с большою широкою бородою. О чём они беседовали, чрез двери расслышать было нельзя.

 Отошедши от дверей, Прокл сказал пришедшему:

 – Не огорчайся, потерпи немного. Некто другой прежде тебя вошёл к патриарху, и потому, пока он не уйдёт, я не могу тебя ввести.

 На самом же деле Прокл находился в страхе, не догадываясь, кто пришёл к патриарху. Помимо него, никто не мог проникнуть туда, а о том, что это явление апостола Павла, он не знал.

 Долго сидел вельможа и наконец опять стал просить доложить о нём.

 – Ты сам видишь, сколько времени я ожидаю, пока не выйдет беседующий с патриархом, – отвечал Прокл. – Впрочем, я всё-таки пойду посмотрю в щель, не перестали ли они беседовать.

 Прокл пошёл и увидел, что беседа всё ещё продолжается. Он возвратился и сел. Потом подходил к двери в третий раз и видел то же самое.

 – Тебе нужно было, отче, никого не пускать раньше меня, – сказал тогда сановник. – Ведь ты знал, что я нахожусь в великой беде и со дня на день ожидаю себе смерти.

 – Поверь мне, брат, – отвечал ему Прокл, – что я не вводил его и не знаю даже, кто он такой, и что нет здесь другого входа, которым кто-нибудь мог бы войти, кроме этого. Однако подожди ещё немного.

 Но в это время послышались удары к утрене, и Прокл сказал пришедшему:

 – Теперь ступай с миром. С этой минуты патриарх не беседует уже ни с кем и ни о чём постороннем во время, назначенное для ночной молитвы, но до рассвета остаётся один, всем умом своим углубившись в молитву и беседуя с одним только Богом. Приходи же в следующую ночь, и я во что бы то ни стало введу тебя прежде всех.

 Вельможа поднялся с места и печально, со слезами на глазах, пошёл домой.

 На следующую ночь он опять пришёл в патриарший дом. Прокл, как и прежде, пошёл докладывать о нём и опять увидел апостола, говорящего что-то на ухо святому Иоанну, и воротился, не смея прерывать их беседы. И опять вельможа, когда ударили к утрене, пошёл со скорбью домой ни с чем.

 Прокл же весьма удивлялся и недоумевал, кто именно приходит к патриарху и когда к нему проникает. И вот он дал себе зарок ни есть, ни пить, ни спать и не отходить от дверей до тех пор, пока не удастся ему провести к Иоанну злосчастного вельможу и разузнать, кто это неизвестно каким образом входит.

 В ночь вельможа явился по обычаю. Прокл, уверенный, что у патриарха никого нет, сказал ему:

 – Ради тебя, господин мой и брат, я совсем не отлучался с этого места и теперь пойду и доложу о тебе патриарху.

 И тотчас пошёл и, подошедши к двери, и на этот раз увидел апостола, говорящего на ухо патриарху. Тогда Прокл, возвратившись, сказал пришедшему:

 – Ступай домой, брат мой, и моли Бога помочь тебе, ибо, как вижу я, тот, кто беседует с патриархом, посылается к нему от Бога и входит невидимо. Чрез эти же двери, кроме патриарха, не входил никто.

 Вельможа ушёл в слезах и совершенно отчаявшись в помощи. Но когда настало утро, Иоанн сам вспомнил наконец о нём и, позвав Прокла, спросил:

 – Не приходил ли тот человек, которого я приказывал тебе ввести ко мне?

 – Да, отче, – отвечал Прокл. – Он действительно вот уже третью ночь приходил сюда, но ты беседовал с кем-то другим один на один, и потому я не посмел войти к тебе и доложить о нём.

 – С кем я беседовал? – возразил Иоанн. – В эту ночь у меня никого не было.

 Тогда Прокл описал и вид виденного им, и то, как неизвестный, нагнувшись сзади к Иоанну, говорил с ним, шепча что-то ему на ухо. Потом Прокл взглянул случайно на икону святого апостола Павла, которая была у Иоанна в келлии на стене, и вдруг воскликнул:

 – Вот тот самый, кого я видел, отче, говорившим с тобою! Это его истинное изображение!

 Таким образом оба, Иоанн и Прокл, узнали, что к первому являлся апостол Павел, и оба возблагодарили Бога: один за то, что в своих писаниях был тайно вдохновляем апостолом, а другой за то, что сподобился видеть небесного жителя.

 После того Иоанн оказал нужную помощь гонимому вельможе, а святой Прокл, руководимый своим учителем и духовным отцом, преуспевал в добродетели.

 После изгнания и кончины святого Иоанна Златоуста Прокл был поставлен патриархом Сисинием епископом города Кизика. Но, пришедши на свою кафедру, он не был принят тамошними клириками, впавшими в ересь, и потому возвратился в Константинополь и прожил там целый год. По смерти же патриарха святого Максимиана, ещё до его погребения, святой Прокл был избран патриархом Константинопольским и во святой и великий четверг был возведён в сей высокий сан.

 Вступивши на патриарший престол, святой Прокл доблестно пас стадо Христово до конца своей жизни. Между прочим, он убедил императора Феодосия, сына императора Аркадия, перенести мощи святого Иоанна Златоуста из Коман в Царьград.

 В патриаршество святого Прокла в Византийской империи было великое землетрясение, продолжавшееся шесть месяцев, которым разрушены были многие величественные здания, церкви, дворцы и каменные городские стены. Многие селения и небольшие города были как бы поглощены землёю, некоторые острова исчезли совершенно, некоторые источники и реки внезапно высохли, а в безводных местах явились потоки. Особенно сильно было оно в Вифинии, Геллеспонте и Фригии.

 Когда в Константинополе рушились самые лучшие и крепкие здания, император Феодосий и царица Пульхерия с патриархом и всеми жителями, вышедши из города, совершали литии, усердно умоляя Господа о милосердии. И совершилось великое чудо. В то время как устрашённый народ оглашал воздух молитвенными восклицаниями, внезапно один ребёнок невидимою силою восхищен был из народной толпы и на глазах у всех поднят на недосягаемую взором высоту, а чрез час так же опущен невредимым вниз. Он поведал царю, патриарху и всему народу, что слышал ангелов, воспевающих на небе песнь:

 – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный».

 Весь народ тотчас начал повторять эту трисвятую песнь, присоединив к ней молитву «помилуй нас», и землетрясение прекратилось. А мальчик, принёсший трисвятое с неба, тотчас же предал дух свой Богу и с честью погребён был в храме святой Ирины. С того времени во всей Церкви христианской вошло в употребление пение Трисвятого.

 Святой Прокл прожил в сане патриарха двадцать лет и пять месяцев и с миром отошёл к Господу.