Сочельник, Сочевник, Кутейник, Первая коляда, Первая кутья, Щедрый вечер, Богатая кутья

На светлой рубаха хоть плохонька, да белёхонька, к Рождеству хоть сурова, да нова (народный месяцеслов)

    Утро стоит белое и глухое, а к полудню небо расчищается, и день выходит из тех, что бывают раз в году. Воздух прозрачен до дальнего леса, снег отдаёт голубым, а солнце, не грея вовсе, светит так, что больно глазам. К четырём часам всё гаснет разом, и на востоке, над самой кромкой поля, небо делается тёмно-синим прежде, чем на западе догорит закат. Именно туда и станут глядеть весь вечер.

 Нынче последний день Рождественского поста и канун великого праздника, и весь он от рассвета до звезды есть одно сплошное ожидание. Дом с утра моют и белят, стол застилают чистой скатертью, к обеду стараются кончить всякую работу, чтобы засветло поспеть в баню, которую топят загодя и зовут княжою. «Баня мать вторая» (Даль), а в этот день она ещё и приготовление, ибо к празднику идут чистыми и телом. Старики в этот день отдыхают, а прочим не до отдыха.

 Имён у этого числа больше, чем у любого другого в году. Сочельником и Сочевником зовут его от сочива, постной каши с мёдом, которую по уставу одну только и положено вкушать. Зовут его Первой колядой и Первой кутьёй, на Русском Севере Кутейником, а по обильной вечерней трапезе, что завершает пост, Щедрым вечером и Богатой кутьёй. По стольким именам видно, как высоко народ ставил этот день.

 Празднование Навечерия ведётся с древнейших времён. Ещё в четвёртом веке Церковь определила, как править его, а в пятом епископ Птолемаидский Синезий говорил в этот день поучения. На русской же почве оно соединилось с давним обыкновением особо отмечать кануны больших праздников, и крестьянин обставил его целым кругом своих обычаев.

 Нынче не ест никто. Постятся до позднего вечера, до первой звезды, оттого весь день у всякого в доме один разговор и один вопрос, не пора ли выйти поглядеть. Выходят рано, когда ещё светло, приходят назад и выходят опять. Ждать голодным тяжело, и потому час перед звездой тянется дольше всего дня. «Сей, рассевай, да на небо взирай» (Даль), и сказано это о крестьянском деле, а нынче на небо взирают все и без всякого сева.

 А ждали в этот день не боя часов и не назначенного срока. Ждали, покуда кто-нибудь не поднимет голову и не увидит.

Народные Традиции

    Перед началом вечери хозяева затепляли лампаду у образов, ставили перед иконами восковые свечи и читали вслух молитвы. После этого старший мужчина в доме прикреплял зажжённую свечу к хлебу и выходил с нею во двор, а возвращаясь, заносил охапку сена или соломы и застилал ими избу. Под образа и по углам ставили необмолоченные снопы ржи, близ икон кутью, а самый стол устилали соломой, поверх стелили скатерть. Смысл тут прямой и добрый, ибо солома и сено напоминали о яслях, в которых лежал новорождённый Спаситель, и весь дом на одну ночь становился похож на тот вертеп. «В небо приходящим отказу не бывает» (Даль), и дом, устланный соломой, есть первое, чем человек отвечает на это.

 Первыми блюдами были кутья и взвар, и в них видели глубокое значение. Кутья, варёные зёрна пшеницы или ячменя, подслащённые сытою или мёдом, была блюдом поминальным, а взвар из сваренных в воде яблок, груш и слив обычно варили при рождении дитяти. Так двумя блюдами соединяли рождение и смерть, поминание ушедших и надежду на продолжение рода. В разных краях вечеря разнилась. На Смоленщине главным кушаньем была кутья, в Сибири ели капусту, квас да кутью, в Подмосковье выставляли житную кашу, а на Среднем Урале подавали хлеб из зерна последнего урожая, кашу из цельного зерна, что звалась шомшей, сушёные ягоды и капусту с квасом. В один из хлебов вставляли зажжённую свечу, а остатки ужина и ложки не убирали до утра.

 Примет в этот вечер было больше, чем в иной месяц, и почти все они о будущем урожае. Большой иней, бугры снега да глубоко промёрзшая земля сулили хлебородие, и говорили, что снег на земле, что навоз для урожая. Звёздное небо в ночь на Рождество предвещало урожай гороха, а сколько звёзд блестело по дороге, столько ждали и ягод. Светлый Млечный Путь обещал ведро, тусклый ненастье. По инею судили о сроках сева, замечали и малое, ворона прячет нос под крыло к холоду, рано запели петухи к теплу. Тут беды нет, ибо крестьянин глядел в небо всю жизнь и многое читал в нём верно, а к вечеру, когда все и без того смотрят вверх, приметы сами шли на ум.

 Но было в этом вечере и другое. Обычай велел закармливать мороз, и семья садилась за стол, выставляла кутью с сытою да овсяный кисель, и кто-нибудь, чаще хозяин, отворял окно или выходил в сени и звал мороз к столу, прося не бить весной ярового хлеба и цвета на деревьях, а иной раз и грозя ему. Перед нами обращение к стихии как к живому существу, которое можно задобрить угощением или испугать угрозой, и это остаток язычества в чистом виде. Верно в обычае одно, страх за яровые и за цвет, страх настоящий, ибо весенний мороз и вправду губит всё разом. Церковь этого страха не отменяет, а ставит на его место благодарение и прошение Тому, Кто ставит мороз и Кто его отводит, и просить об урожае надо у Него, а не у стужи, которая не слышит и не берёт даров.

 К той же породе относится и многое из того, чем полон был Сочельник. Ребятишек заставляли лезть под стол и цыкать цыплёнком, чтобы куры хорошо неслись, старший в семье садился на пороге в разорванном полушубке и квохтал, чая чубатых цыплят, а воры в эту ночь старались что-нибудь удачно стащить, полагая, что после этого весь год будет удачлив на воровство. Канун Рождества открывал и пору святочных загадываний о будущем, с петухом, с гребнем, с кольями в тыну и с ложками в кутье. Чем ближе большой праздник, тем сильнее в человеке искушение выведать своё будущее, а вера в том и состоит, чтобы его не выведывать.

 Зато рядом со всем этим жило в Сочельник и дело прямое и христианское. По давней традиции Навечерие ознаменовывали благотворением. Государи, люди богатые и даже сами весьма скудно живущие посещали тюрьмы и богадельни, раздавали милостыню, помогали сиротам и бедным вдовам, угощали нищих и странников. Царь Алексей Михайлович накануне Рождества рано поутру тайно ходил по темницам да богадельням и раздавал щедрое подаяние, и нищим на улицах. Вот это в нынешнем дне и есть самое главное, и оно, в отличие от кур и ложек, до сих пор доступно всякому.

Трапеза Дня

    Устав нынешнего дня особый, и он не похож ни на что в году. Едят однажды, вечером, и едят сочиво, от которого день и получил имя. До первой звезды не ест никто, а хозяйка тем временем печёт блины, медовые оладьи и постные пироги с грибами, с картошкой и с кашей, и всё это стоит и ждёт своего срока. «Шить ли, белить ли, а завтра велик день» (Даль), и нынешнее печево дорого не само по себе, а тем, что его нельзя тронуть до звезды.

 Сочиво есть варёная пшеница с мёдом, и это то же, что кутья, только имя у неё разное по поводу. Кутьёй зовут её на поминках, а сочивом в навечерие великого праздника, и зерно берут другое, на поминках чаще ячмень, а нынче пшеницу. Рядом с ним ставят взвар из сушёных плодов.

 Сочиво пшеничное

 Взять стакан цельной пшеницы, перебрать и промыть, залить холодной водой и оставить на ночь. Наутро воду слить, залить свежей втрое против зерна и варить долго, часа два, на самом малом огне под крышкой, покуда зерно не станет мягким и не начнёт лопаться, а вода почти вся не уйдёт. Толочь пшеницу в ступе, как делали в старину, не обязательно, но кто хочет мягче, обдаст зерно кипятком и потолчёт деревянным пестом перед варкой. Мак, с полстакана, залить кипятком, дать постоять час, слить и растереть в ступе добела. Мёд, три ложки, развести половиной стакана горячей воды и остудить, это и есть сыта. Готовую пшеницу остудить, смешать с маком, залить сытою и вымешать. Кто любит богаче, прибавит толчёных грецких орехов и горсть распаренного изюма. Подавать холодным, в общей миске, и есть из неё всем вместе.

Духовное Слово

    Весь этот день устроен так, что кончиться он должен не по часам. Пост держат не до назначенного срока, а до первой звезды, и потому дети раз за разом выбегают на двор, глядят в небо и возвращаются ни с чем. И когда наконец кто-то из них закричит от ворот, что видит, за стол сядут не потому, что подошло время, а потому, что кто-то поднял голову и увидел.

 где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему (Мф. 2:2).

 Волхвы шли не по расчёту и не по извещению. Они шли за тем, что увидели, и вопрос их в Иерусалиме звучит почти беспомощно, потому что они не знали ни места, ни имени, а знали только, что звезда встала. И весь Иерусалим, где книжники умели по памяти назвать город, в котором надлежит родиться Христу, звезды этой не заметил вовсе. Знали больше, а увидели меньше.

 Знать и увидеть суть разные вещи, и одно другого не заменяет. Можно тридцать лет ходить в храм, помнить наизусть службу, знать все посты по числам и не заметить ничего, потому что для того, чтобы заметить, надо хоть иногда поднимать голову. Дети в Сочельник выбегают на двор двадцать раз, и взрослый посмеивается над ними, а между тем звезду увидят они, а не он.

 Ожидание есть искусство, которому надо учиться, и в нынешнем дне оно преподано целиком. Голодный день до звезды учит тому, что не всё берётся, когда захочется, и что срок назначается не нами. Дом, устланный соломой, учит, что ждать надо, приготовив место. Кутья и взвар на одном столе учат, что рождение и смерть стоят рядом и что помнить надо о том и о другом разом. И вся эта наука кончается тем, что кто-то выходит и смотрит вверх.

 Мешает же этому то, что в тот же самый вечер люди садились узнавать свою судьбу и звали мороз к столу. Всё это тоже про будущее, и в том и беда. Ожидание бывает двух родов. Одно смотрит вверх и ждёт, что будет дано, а другое шарит руками в темноте и хочет выведать наперёд, чтобы успеть подстелить себе. Первое кончается поклонением, второе беспокойством, и такое выведывание ещё никого не успокоило.

 Нынче вечером, когда сядешь за стол, вспомни о тех, кто сидит не за столом. В это самое утро и цари, бывало, тайно ходили по темницам и богадельням, и не потому, что были особенно благочестивы, а потому, что так тогда встречали праздник. Позвони тому, кто нынче один. Отнеси что-нибудь тому, у кого пусто. Это и есть настоящая подготовка к завтрашнему дню, и она вернее всякой уборки.

 А после выйди на двор и погляди на небо. Звезда, которую ты увидишь, будет обыкновенная, и никакого знамения в ней нет. Но человек, который хоть раз в году поднимает голову и ждёт, уже стоит ближе к волхвам, чем весь встревоженный Иерусалим.

 Го́споди, гряды́й в верте́п роди́тися нас ра́ди, сохрани́ нас, да не мимои́дем Тебе́ в суете́ на́шей, но, я́ко волхвы́ ко звезде́, воззри́м горе́. Го́споди, поми́луй нас.

Наве́черие Рождества́ Христо́ва

Написова́шеся иногда́ со ста́рцем Ио́сифом, / я́ко от се́мене Дави́дова, в Вифлее́ме Мариа́м, / чревонося́щи безсе́менное Рожде́ние. / Наста́ же вре́мя рождества́, / и ме́сто ни еди́ноже бе обита́лищу, / но, я́коже кра́сная пала́та, верте́п Цари́це показа́шеся. // Христо́с ражда́ется пре́жде па́дший воскреси́ти о́браз.

    Своего святого у нынешнего дня нет. Церковь чтит сегодня самое Навечерие, канун, и все службы его обращены вперёд. Всенощное бдение начинается Великим Повечерием, на котором торжественно поётся песнь пророка Исайи о том, что с нами Бог, и разумеют это языки и покаряются. Песнь эта старше всякого русского обычая почти на восемь веков до Рождества, и в ней уже сказано всё, чего ждут нынче вечером.

 Тропарь дня рассказывает вещь простую и страшную. Иосиф и Мария пришли в Вифлеем записываться в перепись, наступило время родить, и не нашлось им ни единого места для обиталища. Пещера для скота оказалась Царице как красная палата, то есть как царские хоромы, и не потому, что она была хороша, а потому, что Кто в ней родился. «Лучше жить в тесноте, чем в обиде» (Даль), и в тесном вертепе обиды не было никому. Отсюда и вся мера нынешнего вечера, ибо место человек готовит, а приходит Тот, Кто в человеческих палатах не нуждается.

 Вечер этот стоит на середине между двумя половинами. Позади сорок дней поста, впереди двенадцать дней праздника. Оттого и поётся в этот день, что Дева ныне грядёт родить неизреченно и что ликовать вселенной надлежит уже сегодня, услышав, а не завтра, увидев.

 По слову свт. Димитрия Ростовского, читаемому в этот день.

 Небесный вестник указал вифлеемским пастухам такое знамение пришествия в мир Спасителя: младенца, повитого пеленами и лежащего в яслях. Иной подумает, что знамение это невелико, ибо всякому новорождённому обычно быть повитым, и вот было бы великое дело, если бы ангел показал нечто необычайное, как звезду волхвам. Но кто присмотрится к тому, что совершилось в этом повитом Младенце, увидит, что знамение здесь величайшее. Ибо Рождество Его открыло миру свет боговедения яснее звёзд и солнца, пелены Его шире облаков, а ясли Его пространнее небес, потому что в них лежал невместимый Христос Бог.

 Иной ждал бы, что Христос придёт в мир не младенцем, а исполином, как и Давид предсказал о Нём, что радуется Он, как исполин, пробежать поприще. Но ангел говорит именно о младенце, и в этом своя причина. Всякий новорождённый немощен и неразумен, и сила с разумом приходят к нему после долгого возрастания. А сей Младенец рождается уже и с силою, и с разумом, и потому указан он пастухам как чудо, единственное в своём роде.

 О крепости Его Церковь в нынешний праздник не умалчивает, воспевая вместе с Исаией, что Он Бог крепкий, Властелин, Князь мира. И крепость эта видна с первых дней. Ещё не говорит Младенец, а уже встревожен Ирод и весь Иерусалим с ним. Ещё Он в пеленах, а уже наполнил ужасом мучителей. Ещё Он в яслях, а уже потряс сидящего на царском престоле.

 Про великих людей рассказывают, будто величие их предвещалось с самого младенчества. Один устрашал сновидениями ещё до рождения, другого уже называли сыном божества и властелином царства, третьему муравьи носили в уста пшеничные зёрна, предуказывая грядущее богатство. Но у новорождённого Царя нашего знамения иные. На богатства, уготованные любящим Его, указывает то, что из отдалённейших стран несут Ему золото, ливан и смирну. На будущую победу над смертью и адом указывает то, что Он смущает Ирода и весь Иерусалим. На власть, которая будет дана Его человечеству и о которой Он скажет, что дана Ему всякая власть на небе и на земле, указывает то, что Рождеству Его служат ангелы и пастухи, а восточные цари приходят на поклонение.

 Блаженный Августин сказал об этом прекрасно. Прежде чем морские волны сгладятся под ногами Твоими, когда Ты пойдёшь по морю; прежде чем умолкнут ветры по слову Твоему; прежде чем мёртвые восстанут от голоса Твоего; прежде чем солнце померкнет в час смерти Твоей, и земля потрясётся при воскресении Твоём, и небо отверзется при вознесении Твоём, прежде всего этого Ты ещё носишься на руках Матери и уже открываешься как Господь всего мира.

 Церковь уподобляет родившегося Господа агнцу и называет Его агнцем, и это не о слабости. Иоанн Богослов видел в откровении зверей и змиев, выходивших из моря, из бездны и из пустыни, со многими страшными головами и с устами, полными яда, и все они восстают на одного Агнца. Иной подумает, что и слабейший из них тотчас растерзает Агнца, и большим уже не с кем будет бороться. Но написано, что Агнец победит их, ибо Он есть Господь господствующих и Царь царей. И вестник не назвал тут собственного имени Его, а сказал именно об Агнце, ибо Он и в самом Рождестве Своём, не дожидаясь наречения имени, низлагает врагов Своих. Ещё как агнец покоится Он на сене, а уже сокрушает мысленных змиев, как глиняные сосуды.

 Такова сила, положенная в яслях, и таково знамение, данное пастухам. Найдёте Младенца в пеленах, лежащего в яслях, сказал им ангел, и большего знамения им не было нужно.