Страшный день, День невинных младенцев

Каков ни будь грозен день, а вечер настанет (Даль)

    Одиннадцатое января пахнет лучиной и мокрой овчиной. Оттепели ещё нет, но небо к вечеру опускается, и в воздухе стоит та мягкая муть, при которой снег на крышах оседает и делается ноздреватым, а на дороге под полозьями поёт глуше обычного. Сумерки приходят рано и приходят синими, и синева эта держится долго, целый час, покуда не станет вовсе темно. В избах топят с полудня, и запах дыма стелется по улице низко, не подымаясь. «Не жалей того, кто скачет, жалей того, кто плачет» (Даль). Святки сводят на одну улицу и тех и других.

 В такой синий час вся деревня расходится по двум сторонам, и обе живут в этот вечер порознь. Молодёжь уходит в откупленную избу, где идут посиделки и игрища, и там будет тесно, жарко и шумно до самой полуночи. А старшие остаются дома, и кто-нибудь уже лезет на печь, и тогда наступает лучшее время всей зимы, ради которого дети терпят весь день, и им начинают загадывать загадки. Сперва пойдут серьёзные, о звёздах, о солнце и о туче, а после, как войдут во вкус, начнутся шуточные, над которыми хохочет вся изба, а младшие отвечают невпопад.

 И вот в этот самый вечер, полный смеха и загадок, Церковь поминает четырнадцать тысяч младенцев, убитых в Вифлееме по приказу Ирода. День так и зовётся Страшным. Ирод понял, что волхвы его перехитрили и не вернулись, и велел умертвить в Вифлееме и окрестностях всех детей до двух лет, а Святое Семейство ушло в Египет, предупреждённое ангелом. Эти младенцы были первыми, кто пролил кровь за Христа, не сказав о Нём ни слова и даже не узнав Его имени, и Церковь чтит их наравне с мучениками.

 А Ирода после постигло наказание, о котором и в летописях писать брезговали. Он умер в мучениях, и болезнь его была такова, что тело гнило заживо. Но одного этого мало, ибо Страшный день не о царе, а о детях.

Народные Традиции

    В народном быту этот день жил целиком по святочному укладу, и всё, что в нём делалось, делалось всю святочную неделю подряд.

 А делалось вот что. Святки почитались временем сватовства и свадеб, и потому шли посиделки и игрища. Девушки гостили у родни в деревнях покрупнее, где больше возможности найти жениха, и почти каждый вечер молодёжь сходилась вместе. Рядились, машкаровались, ходили по деревне, тормоша и веселя хозяев в каждом дому и вовлекая в игру всех без разбора.

 А парни и девушки тем часом внимательно приглядывались друг к другу, и присматривание это было главным делом вечера. Девушки старались привлечь внимание ярким нарядом, уменьем петь, плясать и поддерживать беседу, выказывая нрав весёлый и бойкий, но держась притом с достоинством. Был у них обычай спрашивать друг друга «Ты меня любишь?» и отвечать непременно по совести: «Не могу солгать, земля слышит». В деревне, где всё на виду и всякое слово через день знает вся округа, ложь в таком деле обходилась дороже, чем в городе, и потому её обставляли клятвой землёй, при которой солгать было страшно. «Доброе дитя скорее пролжётся» (Даль), а взрослой девке лгать о таком не давала земля под ногами.

 Выходили девушки и снег полоть, загадывая, с какой стороны придёт суженый, и это было уже выведывание того, чего человеку знать не дано.

 Но сердцевина этого вечера не там, а в избе, у печи. Когда семья сходилась в сумерки и старшие укладывались на полати, детям начинали рассказывать сказки и загадывать загадки. Начинали с серьёзных, о мире и природе, о труде земледельца, а увлекаясь, переходили на предметы домашнего обихода, которые в загадке вдруг представали в совершенно новом виде и неожиданно сближались с иными вещами.

 По синему пологу золотое просо рассыпано, и это звёзды на небе. Сито свито, золотом покрыто, кто взглянет, всяк заплачет, и это солнце. Сильнее солнца, слабее ветра, ног нет, а идёт, глаз нет, а плачет, и это туча. «Загадка, разгадка, да семь вёрст правды» (Даль), и правда эта в том, что ребёнок, отгадав про сито и золото, будет после всю жизнь помнить, что на солнце прямо не смотрят.

 Находился и охотник до шуточных вопросов, на которые старшие ребята уже знали ответ, а младшие отвечали невпопад, к общему смеху. Что у Бориса впереди, а у Глеба позади, и это буква «б». Без чего человеку жить нельзя, и это без имени. В каком году люди едят более обыкновенного, и это в високосном.

 Тут не пустая забава. Загадка есть древнейшая школа. В ней ребёнок первый раз в жизни узнаёт, что вещь можно назвать не своим именем и от этого увидеть в ней новое, и что мир держится на подобиях. Тот, кто в семь лет отгадал про синий полог и золотое просо, в тридцать легче поймёт притчу о зерне и о сеятеле, ибо устроены они одинаково.

Трапеза Дня

    На посиделках еда была своя, не похожая на домашнюю. За стол на игрищах не садятся, скатерти не стелют, чинного порядка нет. Едят стоя, на ходу, руками, между пляской и разговором, и потому годится только то, что берётся одной рукой и не течёт.

 Такова во всём русском обиходе пряженина, то есть всё, что жарится в масле на сковороде. Пряжить значит жарить в большом количестве масла, а пряженцы суть малые пирожки, испечённые таким образом. Тесто на них ставили пресное или кислое, начиняли чем случится, и в святочную пору начинка шла скоромная, из тех же остатков праздничного стола, что доходили седьмой день.

 Готовят их скоро и помногу, потому что съедаются они мгновенно. Пряженец берут прямо со сковороды, перекидывая с ладони на ладонь, покуда не остынет, и в этом половина удовольствия. Хозяйка откупленной избы жарит их всю ночь и не поспевает, а девки отбирают у парней, и парни делают вид, что не заметили. «Где горе, там и смех» (Даль), и вечером, поминая убитых младенцев, изба хохотала над пряженцами, и одно другому не мешало, ибо горе было чужое и давнее, а молодость своя и нынешняя.

 Пряженцы святочные

 Взять три стакана муки, полстакана тёплой воды, полстакана молока, яйцо, ложку сахару, чайную ложку соли и половину палочки дрожжей, а по-старинному горсть кислого теста от прошлой квашни. Замесить тесто мягкое, чуть липнущее к рукам, и поставить в тепло на полтора часа под полотенцем, покуда не подымется вдвое. Тем часом изготовить начинку. Годится всякая, что осталась от святочного стола, рубленое мясо с луком, рубленые яйца с зелёным луком, каша гречневая с потрохами, творог с солью, капуста с грибами. Начинка должна быть густой и холодной, ибо горячая рвёт тесто.

 Тесто разделить на кусочки с грецкий орех, раскатать рукой в тонкую лепёшку, положить начинку, защипать наглухо и оставить полежать швом вниз четверть часа. В глубокой сковороде разогреть масла столько, чтобы пряженцы в нём плавали, и до того, чтобы брошенный кусочек теста тотчас всплыл и зашипел, но не чернел. Опускать пряженцы швом вниз, по четыре, не теснее, и жарить с обеих сторон до тёмно-золотого. Вынимать шумовкой на решето или на бумагу, чтобы стекло лишнее. Есть горячими, руками, и не садясь.

Духовное Слово

    Четырнадцать тысяч детей до двух лет от роду. Ни один из них не исповедал Христа, не выбрал Его, не пострадал за Него сознательно. Они умерли, потому что родились не в том городе и не в тот год, и мать каждого из них до конца дней не поняла, за что.

 глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет (Мф. 2:18).

 Евангелист приводит слова пророка Иеремии и приводит их до конца, не сглаживая. Рахиль плачет и не хочет утешиться. Не «утешилась после», не «поняла со временем», не «смирилась и приняла». Не хочет. И Писание не поправляет её, не укоряет за малодушие и не подставляет ей утешения, а просто говорит, что так было.

 Вот первое, что стоит взять из этого дня. Есть горе, которого нельзя утешить словами, и попытка утешить его словами есть жестокость. Когда у человека умер ребёнок, ему не надо говорить, что Бог забрал лучших, что теперь у него ангел на небе и что всё к лучшему. Это правда наполовину и сказана не вовремя, а полуправда не вовремя ранит вернее лжи. «Горе не заедают» (Даль), и не заговаривают тоже. Рядом с таким горем полагается молчать и быть, как молчали друзья Иова первые семь дней, покуда не начали говорить и не испортили всё.

 Второе тяжелее. Спрашивают, за что. И честный ответ таков, что ни за что. Никакой вины на этих младенцах не было, и никакого урока в их смерти не заложено. Убил их не Бог и не судьба, а конкретный человек по имени Ирод, испугавшийся за свой престол, и вина на нём одном. Зло в мире делают люди, и Бог не отменяет их свободы, потому что отменить её значит отменить и человека.

 А третье есть то, ради чего Церковь и поминает их как мучеников. Она не говорит, что смерть их была хороша. Она говорит, что они не пропали. Эти дети ничего не успели и ничем не заслужили, и венец им дан целиком даром, ни за что, ровно так же, как ни за что была отнята жизнь. И в этом единственный ответ, который есть у веры, ибо это не объяснение, отчего случилось зло, а обещание, что оно не будет последним словом. «Кто с вечера плачет, поутру засмеётся» (Даль), и сказал так народ не о лёгком горе, а о самом долгом, ибо утро в нём означает не завтрашний день.

 Оттого и поставлен этот день на середину Святок, между колядками и загадками, и оттого рядом с ним смеются дети. Церковь не прячет его в постную пору, а кладёт в самую радость, чтобы видно было, что то и другое живёт в одном мире и на одной улице. Каков ни будь грозен день, а вечер настанет.

 Дело на нынешний вечер такое. Есть люди, у которых горе такого рода, и ты их знаешь. Пойди и посиди с таким молча. Не объясняй ему, за что и почему, не приводи доводов и не подбирай слов. Слов нет, а ты есть, и этого довольно.

 Святи́и младе́нцы, за Христа́ избие́ннии, моли́те Бо́га о всех ма́терех, дете́й свои́х погре́бших, и о тех, кто не мо́жет утеша́тися. Моли́те Бо́га о нас.

Святы́е му́ченики 14 000 младе́нцев, от И́рода в Вифлее́ме избие́нные

Боле́зньми святы́х, и́миже о Тебе́ пострада́ша, / умоле́н бу́ди, Го́споди, / и вся на́ша боле́зни исцели́, // Человеколю́бче, мо́лимся.

    Вифлеемские младенцы суть первые, кто умер за Христа, и умерли они прежде, чем Он вышел на проповедь и прежде, чем кто-либо на земле узнал Его имя. Церковь чтит их мучениками, хотя никто из них веры не исповедал и не выбирал смерти, и в этом сама суть их памяти, ибо венец дан не за заслугу, а по милости.

 Число четырнадцать тысяч идёт от древнего церковного предания; иные писатели называют иное. Спорить о счёте тут незачем, ибо Вифлеем был городком малым, и сколько бы их ни было, каждый был единственным у своей матери.

 Церковь поёт коротко и точно, что звезда послала волхвов к Рождённому, а Ирод послал неправедное воинство, думая убить Сущего в яслях Младенца, Которого не достиг. Вот и весь Ирод. Он послал воинов туда, где Младенца уже не было, и не достиг ничего, кроме собственной погибели. Именины нынче не празднуются, ибо имён этих младенцев не знает никто, кроме Бога, и в этом тоже есть своя мера. Детская изба у печи и есть их народная память, ибо в тот вечер, когда поминают убитых детей, живых сажают у печи учиться загадкам. «Он Бога не знает, а Бог его любит» (Даль), сказано о младенце, и о вифлеемских младенцах это сказано точнее всего.

 Когда родился Господь наш Иисус Христос в Вифлееме Иудейском, пришли в Иерусалим волхвы с востока и стали спрашивать, где родившийся Царь Иудейский, ибо они видели звезду Его и пришли поклониться Ему. Услышав это, Ирод встревожился, и весь Иерусалим с ним, ибо царь этот, будучи родом идумеянин и получив престол не по праву крови, боялся всякого, кто мог бы иметь на него больше прав, и за всю жизнь истребил многих, не пощадив и собственных сыновей.

 Собрав первосвященников и книжников, он выведал у них, где надлежит родиться Христу, и они назвали Вифлеем Иудейский. Тогда он тайно призвал волхвов, выспросил у них время появления звезды и послал их в Вифлеем, велев разузнать о Младенце и известить его, будто бы и сам хочет пойти поклониться. Волхвы же, получив во сне откровение не возвращаться к Ироду, иным путём отошли в страну свою.

 Ангел Господень явился во сне Иосифу и сказал ему встать, взять Младенца и Матерь Его и бежать в Египет, и быть там, доколе не будет сказано, ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его. Иосиф встал, взял Младенца и Матерь Его ночью и пошёл в Египет. Бежал же Господь, как объясняют отцы, не по нужде и не от бессилия, а чтобы показать, что Он есть истинный человек воплощённый, а не дух и привидение, и чтобы научить нас уступать место ярости человеческой, а не противиться ей с гордостью. Ибо если Всемогущий бежит, то нам, гордым, тем более следует не подвергать себя опасности напрасно.

 Ирод же, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов. Он рассчитал так: если родившемуся Царю не более двух лет и убиты будут все до двух лет, то не уцелеет и Тот, Кого он ищет.

 И пришли воины в город малый, где всякий знал всякого, и делали своё дело по домам. Матери отдавали детей из рук, и не отдавали, и вырывали обратно, и хватались за оружие, и падали на порогах. Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит, что глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий, и Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет. Рахиль, праматерь, погребённая близ Вифлеема, плачет здесь о потомках своих, и слова эти сказаны были за шесть веков до того дня.

 А Того, Кого искал Ирод, в городе уже не было. Воины пришли в опустевший дом, и всё, что он сделал, было сделано впустую.

 Не прошло много времени, и постигла царя болезнь, о которой писавшие о нём говорят с отвращением. Тело его гнило заживо, изнутри его снедал огонь, а снаружи черви, дыхание сделалось смрадным, члены сводило судорогой, и никакие врачи не могли ни облегчить, ни ускорить конца. В этих мучениях он и умер, а перед смертью, боясь, что о нём не заплачут, велел собрать знатнейших мужей иудейских и умертвить их в час своей кончины, дабы в стране был плач, если не о нём, то хоть при нём. Приказ этот исполнен не был.

 Церковь же положила память избиенных младенцев на третий день по Рождестве Христовом, и в песнопениях зовёт их первенцами мучеников, начатком пострадавших за Христа. Они не знали ни имени Его, ни лица, не сказали ни слова в защиту веры и не имели возраста, чтобы выбрать. И потому память их есть прежде всего свидетельство о том, что Бог принимает не одно лишь заслуженное.