Сойкин день, Иринархов день

Зима пройдёт, и снег сойдёт, а что посеяно, взойдёт (Даль).

    Одиннадцатого декабря в лесу становится слышно птицу. Не потому, что её стало больше, а потому, что замолчало всё прочее, листва опала, трава легла, вода стала, зверь залёг. И в этой пустой звонкой тишине голоса зимующих слышны за версту. Громче всех сойка. Птица эта из вороньего рода, красивая, приметливая и нахальная, с рыжеватым пером и голубым зеркальцем на крыле, и уж её-то ни с кем не спутаешь, потому что она умеет передразнивать чужие голоса и делает это без всякой нужды, просто так. «Тарантит, как сойка» (Даль), и тарантит она весь короткий день.

 Вороны в эти дни тоже на виду, и по ним судят о погоде. Устроили в небе хоровод, быть снегопаду, на земле сидят, к оттепели, расселись на нижних ветках, жди ветра.

 Житие мученика Иринарха Севастийского умещается в одну страницу, зато страница эта такая, что дольше и не надо. Он был палачом. Юношей он состоял при мучениях христиан и делал ту работу, какую делают палачи. А во время истязания семи жён с ним случилось нечто, и случилось это в один миг и посреди работы.

 Поминают нынче и святителя Феодора Ростовского, которого преподобный Сергий, его дядя, постриг двенадцатилетним, и преподобномученика Стефана Нового.

 А в избе нынче рубят капусту. Женщина лет сорока стоит над долблёным корытцем и бьёт сечкой обеими руками, коротко и часто, не силой, а весом; на предплечьях налипла капустная крошка, лицо спокойное и отсутствующее, как бывает на третьем часу однообразной работы, когда руки делают сами, а голова уже далеко.

 Лес замолчал, и в пустой тишине слышен всякий голос, а в избе стучит сечка, и день стоит на том, что перемена приходит к человеку посреди работы, в один миг.

Народные Традиции

    Начать надо с птицы, потому что её именем день назван и потому что она этого стоит.

 Сойка есть птица из вороньего рода, и родство это видно в повадке, потому что она умна, любопытна и совершенно бесстрашна. Величиною чуть меньше галки, перо рыжевато-серое, на крыле голубое зеркальце в чёрную полоску, на голове хохолок. Голос у неё резкий, а сверх того она передразнивает, умеет кричать ястребом, скрипеть калиткой, мяукать, и делает это часто без всякой надобности, просто потому что умеет. Криклива она без меры и кричит на всякого, кто вошёл в лес, а крик этот выдаёт прежде всего её самоё: «Кабы на сойку да не свой язычок, так бы и не погибала» (Даль).

 К птице этой народ приложил и гадание о судьбе рождённого в этот день, по которому сойка просит за него заступничества у вороньей стаи и у метели. Вот этого взять нельзя, и причина простая. Заступничество бывает от Бога, от Богородицы и от святых, то есть от тех, у кого есть и воля, и слух, и милость, а у стаи и у вьюги нет ни того, ни другого, ни третьего, и просить у них нечего.

 Сюда же приложено и загадывание о деньгах, для которого следовало заглянуть в колодец и послушать воду, и если слышен плеск, значит кошелёк будет полный. Колодец есть труба до водоносного слоя, звук в нём и вправду меняется, потому что меняется давление, а давление меняется перед погодой, так что слышно в колодце погоду, и ничего кроме. О деньгах он не знает, и спрашивать его о них бесполезно.

 А птичья половина дня стоит твёрдо, только читать её надо просто. Крик сойки есть известие о том, что в лесу кто-то идёт, и не более того. Пойти на этот крик дело не праздное, но значит оно выйти и посмотреть, отчего птица разоралась, а не угадать по ней свою судьбу.

 А главное в этой птице вовсе не примета, а правда природы.

 Сойка запасает на зиму жёлуди. Делает она это основательно, и за осень одна птица уносит и прячет их тысячами, по одному-два в клюве и в подъязычном мешке, и прячет не в одном месте, а россыпью по всему лесу, зарывая в лесную подстилку, под мох, под валежник, в трещины коры.

 Память у неё при этом отличная, и большую часть кладовых она находит и зимой. Но всё-таки не все. Часть желудей она забывает, часть не успевает съесть, часть прячет там, куда потом не доберётся из-за наста.

 И вот эти забытые жёлуди весной прорастают.

 Дуб сам по себе расселяется очень плохо, потому что жёлудь тяжёл, он падает под материнское дерево и там же гибнет в тени. Разнести его на версту и вкопать на нужную глубину не может ни ветер, ни вода. Это делает сойка, и делает по всему лесу, и делает с точки зрения дуба безошибочно, потому что закапывает жёлудь неглубоко и в рыхлую подстилку, то есть ровно так, как надо для всходов.

 Русские дубравы посажены птичьей забывчивостью.

 Ведёт это дело прямо к столу.

 Из дуба делают кадки. И самой верной для капусты считалась именно дубовая кадка, потому что дуб отдаёт капусте свои дубильные вещества, а они дают листу крепость, не позволяют ему превратиться в слизь и сохраняют хруст до самой весны. В осиновой или липовой посуде такого не выходит. Ныне так почти не делают, и вкус тот забыт.

 Кадки перед закладкой мыли и пропаривали, наливали горячей воды и опускали в неё раскалённые камни, отчего вода закипала прямо в кадке и выпаривала всё чужое.

 Рубили же капусту не ножом на столе, а в особом корытце, длинном, выдолбленном из цельного древесного ствола. Рубили тяжёлой железной сечкой, то есть полукруглым ножом на длинной рукояти, и работали ею стоя, обеими руками, коротким частым ударом.

 Стук этот стоял по дворам осенью такой, что слыхать было издалека, и всякий, услышав его, знал, что запасается Русь на зиму.

 Старые поваренные книги дают этому делу имя. Звалось оно «на капустку». После Покрова, когда первые заморозки отбелили кочаны, собирались женщины из нескольких семей, сообща рубили капусту в корытах сечками и солили в бочках. Работа шла с песнями и частушками, за нею делились новостями и обменивались опытом. Там же стоит и догадка, что отсюда пошли позднейшие капустники.

 Так и замыкается круг нынешнего дня. Птица прячет жёлудь и забывает его. Из забытого жёлудя встаёт дуб. Из дуба долбят корытце и ладят кадку. В корытце рубят капусту, в кадке её держат до весны.

 Соединяет эти три звена только число в календаре, а выходит, что не только оно.

Трапеза Дня

    Капусту квасили тремя способами, и в поваренных книгах названы все три. Её рубили, шинковали и квасили мелкими целыми кочанами, а крупные для того резали на две или на четыре части.

 Нынче третий способ, кочанами, и выбран он не случайно. Это способ хранения, а не еды. «Хлеб да капуста лихого не попустят» (Даль), и капуста стоит в этой паре наравне с хлебом именно как запас, лежащий до весны. Рубленая капуста удобна тем, что готова к столу как есть, а кочанная лежит в кадке пластами, целыми половинами, и достают её оттуда по надобности, разрезая уже на столе. То есть рубленая есть блюдо, а кочанная есть запас.

 Способ её таков. Плотные кочаны зачищают от зелёных и повреждённых листьев, срезают выступающую кочерыжку, режут пополам или на четыре части, укладывают в бочку и пересыпают шинкованной либо рубленой капустой слоем в ладонь, добавляя яблоки целиком. Если рассола мало, доливают слабым соляным раствором.

 Яблоко тут не для вкуса, вернее, не только для него. Антоновка, положенная в кадку целиком, сама квасится в капустном рассоле и делается мочёной, а капусте отдаёт кислоту и запах. Выходит два припаса в одной кадке, и оба лучше, чем были порознь.

 Посуда для этого дела держалась особо. Бочки под капусту ошпаривали, щели и швы изнутри замазывали ржаным тестом, а снаружи смолили, чтобы не рассохлись и не потянули чужого духа. По старинному способу на дно насыпали слой ржаной муки и покрывали его цельными листьями. И гнёт был не всякий, а в пятнадцатую долю веса капусты, а как брожение кончится, его облегчали до десятой.

 Капуста, квашенная кочанами, с антоновскими яблоками

 Кочаны брать поздние, плотные, тяжёлые, прихваченные первым морозом, потому что подмороженный кочан слаще и хрустче. Зачистить от зелёных и повреждённых листьев, снятое не выбрасывать, оно пойдёт на дно и на верх. Кочерыжку срезать вровень. Мелкие кочаны оставить целыми, крупные разрезать пополам или на четыре части через кочерыжку, чтобы половины не рассыпались.

 Часть капусты, примерно четверть от всего, нашинковать или порубить в корытце и перетереть с солью до сока, считая по двадцать пять граммов крупной соли на килограмм капусты.

 Дубовую кадку вымыть и пропарить, для чего налить горячей воды и опустить два-три раскалённых камня, дать закипеть и выстояться, после вылить и обтереть насухо. На дно уложить слой зелёных листьев.

 Класть рядами, то есть слой кочанов срезом вниз, поверх слой рубленой в ладонь толщиной, между кочанами вкладывать антоновские яблоки целиком, немытые, только обтёртые. Так рядами до верху, плотно, чтобы пустот не оставалось. Верх укрыть цельными зелёными листьями, накрыть чистым холстом, положить деревянный кружок и на него камень-гнёт.

 Через день-другой должен выступить рассол и покрыть кружок. Если рассола мало, долить слабым соляным раствором, а если много и он бежит через край, гнёт облегчить. Первые дни держать в тепле, покуда идёт брожение и на поверхности стоит пена, и пену эту снимать, а кадку прокалывать до дна чистой берёзовой лучиной, чтобы выходил дух, иначе капуста загорчит.

 Как брожение утихнет, вынести кадку в холодную клеть и держать до весны, следя, чтобы верхний слой всегда стоял под рассолом.

Духовное Слово

    О том, что своими глазами вернее, чем с чужих слов, народ высказался коротко и по-книжному: «Паче слуха видение» (Даль).

 «Итак всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным» (Мф. 10:32).

 Иринарх был палачом.

 Не воином, не сановником, не судьёй, не зевакой в толпе. Палачом при мучениях, то есть человеком, который вязал, ставил, держал и бил, и делал это руками, каждый день, по должности и за плату.

 И вот при истязании семи жён он посреди работы назвал себя христианином.

 А чего в этом житии нет, то и важнее всего. Ему никто не проповедовал. Он не читал книг и не был оглашён. Он не искал истины и, судя по всему, вообще ни о чём таком не думал, потому что была у него служба, и он её нёс.

 Он смотрел. Смотрел потому, что стоял рядом по должности, и смотрел на то, что делалось его же руками. И увиденное оказалось сильнее всего, что ему когда-либо говорили.

 Филипп ответил Нафанаилу на все его доводы четырьмя словами, «пойди и посмотри», и Иринарх есть тот, кто посмотрел, только смотреть его никто не приглашал и видеть он должен был совсем другое.

 А Матфея, вставшего от мытницы, окликнули по имени, и голос этот он услышал. Иринарха же не звал никто. Он стоял при исполнении, и всё, что с ним произошло, произошло у него внутри.

 И вот в чём тут утешение, а оно тут есть, и большое.

 Привычно думать, что перемена в человеке требует времени, чтения, разговоров, подготовки, что она вызревает годами. Иногда так и бывает. Но бывает и иначе. Человек, стоящий по самое горло не на той стороне, вдруг видит и переходит, и на это уходит столько времени, сколько нужно, чтобы произнести одну фразу.

 И ещё. Иринарху было из чего переходить. У него за спиной стояла работа, которую не отменишь и не забудешь. Он не пришёл к Богу чистеньким, он пришёл прямо от пыточного станка, и Господь принял его в тот же час и дал ему венец наравне с теми, кого он мучил.

 Так что если тебе кажется, что ты зашёл слишком далеко и поворачивать поздно, вспомни, кем был этот человек за час до того, как стал мучеником.

 Перейди на ту сторону нынче, ибо переход этот занимает одну минуту и поздним не бывает никогда.

 Святы́й му́чениче Ирина́рше, ты́ переменя́лся не от слов, а от того́, что уви́дел, и переменя́лся посреди́ де́ла: испроси́ и нам глаз, что́бы ви́деть, и ре́шимости не досто́ять до конца́ там, где стоя́ть нельзя́. Моли́ Бо́га о нас.

Му́ченик Ирина́рх Севасти́йский

Му́ченик Твой, Го́споди, Ирина́рше/ во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего;/ име́яй бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́,/ сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости./ Того́ моли́твами// спаси́ ду́ши на́ша.

    Иринарх был родом из Севастии и стоял при мучениях христиан палачом, а был тогда ещё юн.

 Перемена случилась с ним не в книгах и не в разговорах, а на месте работы и в рабочий час, и стоило ему это жизни в тот же день.

 И день этот о том же, что дело, начатое ради одного, кончается совсем другим. Жёлудь припасён был на корм, а встала из него дубрава, и работа была палаческая, а кончилась венцом.

 Пока человек жив, за него не поздно надеяться: «Век живи, век надейся» (Даль).

 Поминается нынче и святитель Феодор, архиепископ Ростовский, племянник преподобного Сергия Радонежского. Дядя постриг его в монашество ещё в двенадцать лет, предвидя его будущую подвижническую жизнь, и по благословению преподобного Сергия святой Феодор основал на берегу Москвы-реки, в месте, называемом Симоново, монастырь в честь Рождества Пресвятой Богородицы, а потом перенёс обитель в место уединённое, в пяти верстах от Москвы, и новая обитель, названная Новым Симоновым, посвящена была Успению. Позднее святой Феодор был возведён в сан архимандрита и поставлен настоятелем Симонова монастыря, а затем на Ростовскую кафедру, и благоверный князь Димитрий Донской избрал его своим духовником. И родство тут не случайное, потому что обитель растёт учениками, как дубрава желудями. Мощи святителя Феодора почивали в Ростове, в Успенском соборе.

 Поминается и преподобномученик Стефан Новый, пострадавший при иконоборцах в восьмом веке.

 Поздравляем именинников Иринархов, Феодоров и Стефанов. Иринарх в переводе с греческого есть «начальник мира», и досталось оно человеку, который начинал совсем не с мира, а кончил тем, что примирился с Богом посреди своей страшной работы.

 Святой Иринарх происходил из города Севастии. В юном возрасте он был палачом при мучениях святых мучеников.

 Во время истязания правителем Максимианом, при Диоклетиане, святых семи жён, Иринарх был просвещён благодатью Божиею. Видя жён, мучимых ради Христа и посрамляющих мучителя, он дерзновенно исповедал Христа и назвал себя христианином.

 Тогда, по повелению правителя, он был ввержен в болото, откуда вышел невредимым, и затем в огненную печь, но и она не причинила ему никакого вреда. После этого его усекли мечом, в триста третьем году.