Могущница, луковый день
Живы родители, почитай, умерли, поминай (народный месяцеслов)
Печь топят рано, и по избе стоит дух, от которого слезятся глаза у всякого, кто войдёт со двора. Луку в этот день чистят столько, что кожура не идёт в лохань, а горкой лежит на столе и шуршит, когда её сдвигают локтем. Хозяйка режет его мелко и режет долго, отводя лицо и утирая глаза рукавом. Изрубленный, он идёт на сковороду в постное масло и там доходит до золота, теряя злость и делаясь сладким, и тогда дух в избе переменяется и становится таким, что от него подводит живот.
Пекут пирожки и ватрушки, и пекут их много, гораздо больше, чем съест семья. Противень за противнем выходит из печи, и готовые складывают на холстину и накрывают другой холстиной, чтобы не остыли. Считают при этом вслух, но считают не свои доли, а сколько отложить в сторону, потому что часть этих пирогов из дома уйдёт.
День нынче поминальный, и на могилы идут с утра, обметают их от снега, поправляют кресты и поминают отошедших. А оттуда, не заходя домой, идут к церковной ограде и к паперти, где стоят те, кому подают, и где слышно «Подай, Господи, пищу на братию нищу!» (Даль). Раздают там напечённое и отдают не остатки, а из середины, горячим.
Чтится нынче преподобный Лука Елладский. Однажды, идя сеять, он раздал пшеницу встречным нищим, а себе оставил немного, и скудный посев его уродил больше, чем в прежние годы.
Всё в этом дне держится на одном движении, и движение это из дома наружу. Пироги из печи в чужие руки, память из головы на могилу, хлеб от своих к чужим. И делается это не по нужде и не по остатку, а нарочно и в самый разгар, когда своё ещё горячее.
Народные Традиции
Число это держит память преподобного Луки Елладского, а с ним и преподобного Парфения, епископа Лампсакийского, прославленного даром исцелений и изгнания бесов. Имя дню дал святой, а прозвание народ, и вышло оно из созвучия. Имя Луки крестьянин сблизил и с полуднем, и с огородным луком, и оттого день стал луковым.
Повсюду принято было на Луку печь пироги да пирожки с луком, и съедали их не все сами. Часть напечённого раздавали нищим на счастье, веря, что отданное вернётся сторицей.
Раздавали при этом самое обыкновенное. Лук в феврале не редкость и не роскошь, его запасают с осени, и он есть у всякого, и отдавали, стало быть, не последнее и не драгоценное, а то, чего у отдающего вдоволь. Но отдавали много и отдавали горячим, только что из печи, и тем подаяние отличается от избавления от лишнего.
Был этот день и поминальным. Живы родители, почитай, умерли, поминай, и на Луку приходили на кладбища, прибирали и украшали могилы и поминали усопших с молитвою.
Два эти дела, поминовение и раздача, стоят в народном обиходе рядом и связаны накрепко. Помянуть усопшего значит помолиться о нём и сделать за него то, чего он сам сделать уже не может, подать за него нищему, накормить голодного. Чувство памяти остаётся при живом, а поданное за усопшего уходит из рук и делается делом.
Объяснение народ давал своё, и держалось оно на счёте, ибо отдашь, и вернётся сторицей. Крестьянин жил бедно и всякую отдачу мерил возвратом, и сердиться на это не приходится, а раздающий горячие пироги у паперти делал дело, которое стоит само по себе, считал он при этом что-нибудь или не считал вовсе.
По приметам судили о лете. «Если на Луку в полдень задует ветер, уродятся яровые хлеба» (народный месяцеслов). Небо, затянутое тучами, обещало потепление, а неожиданный гром в конце зимы почитали худым знаком, ибо пророчил он, что летом пропадут сенокосы.
Трапеза Дня
Лук на русском столе не приправа, а еда, и в феврале это видно лучше всего. К этой поре из огорода не осталось почти ничего, а лук висит связками под потолком с осени и лежит себе, не требуя ни погреба, ни песка, ни присмотра, и весь конец зимы держится на нём.
Скоромное к луковому дню есть мясо, запечённое под луковым соусом, а постное ватрушки с луком, и лука в них по старой мере больше, чем муки. «Изба красна углами, обед – пирогами» (Даль), и ватрушка с луком, хоть и постная, обед держит. В обоих блюдах лук из приправы делается главным, а всё прочее идёт при нём.
Мясо, запечённое под луковым соусом
Говядину или баранину отварить или обжарить крупным куском заранее, остудить и нарезать ломтями поперёк волокна. Для соуса лук мелко изрубить и пассеровать в масле до мягкости, не давая почернеть, прибавить перец горошком и лавровый лист, влить немного уксуса и кипятить, покуда уксус почти весь не выпарится. Соединить лук с крепким мясным наваром, заправленным поджаренной мукой, довести до кипения и заправить маслом. На сковороду или на металлическое блюдо уложить бордюром кружки жареного картофеля, в середину положить ломти мяса, залить их луковым соусом, посыпать тёртым сыром и запечь в жаркой печи до румяной корочки. Подавать на той же сковороде.
Ватрушки с луком
Поставить постное дрожжевое тесто на воде и дать подняться. Двенадцать луковиц изрубить мелко и обжарить в постном масле до золота, посолить и поперчить, а после дать остыть, ибо горячая начинка расплавит тесто. Тесто раскатать довольно тонко, вырезать круглые лепёшки чашкой, защипать кругом края, приподняв их бортиком, а в середину каждой положить лука с верхом. Поставить в тёплое место и дать подойти. Когда поднимутся, смазать постным маслом и печь в горячей печи до румяного края. Вынув, смазать маслом ещё раз и накрыть холстиной, чтобы отошли и стали мягкими. Подают тёплыми, а часть, по обычаю этого дня, откладывают отдельно и уносят из дома.
Духовное Слово
Пирог, который несут из дома, кладут на холстину и накрывают второй холстиной. Делается это ради того, чтобы он дошёл тёплым, и всякая хозяйка знает, что остывший пирог и вполовину не тот. А между тем тому, кто стоит у паперти, всё равно, тёплый он или холодный, он и чёрствому будет рад. Значит, холстина эта не для берущего, а для дающего. Она есть та малая добавка, которую человек кладёт сверх необходимого и о которой никто, кроме него, не узнает.
Благотворящий бедному даёт взаймы Господу, и Он воздаст ему за благодеяние его (Притч. 19:17).
Сказано тут не «жертвует», не «теряет» и не «отрывает от себя», а «даёт взаймы». Заём есть дело, в котором обе стороны спокойны, ибо отданное не пропало, оно записано, и срок придёт. И должник в этом деле такой, за которым недоимок не бывает.
Крестьянин говорил о том же на свой лад, что отданное вернётся сторицей. «Богу дашь, и в окошко подаст» (Даль), и мысль тут та же, а счёт другой, потому что крестьянин ждал возврата в свой двор и в этом году. Писание же не обещает ни того, ни другого. Оно говорит только, что запись сделана и долг признан, а когда и чем воздастся, знает Тот, Кому дано взаймы.
Тут и снимается главная тяжесть, которая мешает подавать. Подающий почти всегда думает о том, туда ли пошло, тот ли это человек, не пропьёт ли, не обманывает ли, не выйдет ли, что поддержал чужую лень. Сомнение это законное, и от него никуда не деться, но направлено оно на берущего, а в Писании сказано о дающем. Если ты дал взаймы Господу, то дальше уже не твоя забота, как Он распорядится записанным.
В городе, где нет ни паперти под окном, ни печи с пирогами, это дело даётся труднее. В деревне просящий стоял на виду, и подать было делом одной минуты, а в городе подаяние ушло в переводы, в списки и в кнопки, и оттого сделалось холодным и почти невидимым. Тем нужнее иногда отдать что-нибудь тёплым и из рук в руки.
Отдай нынче не из остатков, а из того, что готовишь себе. Отложи часть от своего обеда, от своего вечера, от своих денег и отнеси тому, кто в этом нуждается, хоть одинокому соседу, и отнеси, пока горячее. А счёт не веди, ибо его ведёт не подающий, а Тот, Кому дано взаймы.
Преподо́бне о́тче Луко́, моли́тву и нищету́ возлюби́вый, испроси́ нам у Го́спода руки́ нескупо́й и се́рдца, не ве́дущего счёта отда́нному. Моли́ Бо́га о нас.
Преподо́бный Лука́ Елла́дский
В тебе́, о́тче, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу: / прии́м бо крест, после́довал еси́ Христу́, / и де́я учи́л еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо, / прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней. / Те́мже и со А́нгелы сра́дуется, преподо́бне Луко́, дух твой.
Молятся преподобному Луке Елладскому о даровании молитвы и о помощи в бедности, ибо сам он раздавал нищим и пищу, и одежду, оставаясь голодным и нагим. Просят его и о прозорливости в решениях, ибо ему был дан дар прозрения. Парфения, епископа Лампсакийского, чья память стоит рядом, просят при болезнях и одержимости.
Прославила его милостыня, которую он творил с отрочества, отдавая нищим и хлеб, и одежду, и даже семенное зерно. «Лучше подать через порог, чем стоять у порога» (Даль), и юноша, которого бранили и наказывали за раздачу, почитал побои за нищих честью.
Луковым день стал по созвучию имени, и случилось так, что созвучие привело к святому, у которого раздача была делом всей жизни, а день вышел днём раздачи. Имя легло наугад, а попало в самую точку.
Мощи преподобного Луки почивают в Греции, в обители его имени Осиос Лукас, стоящей на месте его подвигов в Фокиде, близ Дельф, куда они были возвращены в 1986 году. Обитель известна во всём православном мире мозаиками одиннадцатого и двенадцатого веков.
Именины нынче у Лук и Парфениев. Имя Лука латинского корня и толкуется как «светлый». Народ услышал в нём своё, и в этом нет беды, ибо день, в который отдают тёплое из рук в руки, светел по существу.
Святой Лука родился в Элладе, а родители его, Стефан и Евфросиния, были переселенцами с острова Эгина. Не вынося постоянного нашествия арабов, они оставили отечество своё и поселились в местности, называемой Касторией.
С юных лет, вращаясь среди детей, он не проявлял в себе ничего отроческого и с охотою оставлял детские игры. Уже в отроческих летах он казался мужем совершенным, любил безмолвие и уединение и отличался скромностью. Удивительнее же всего то, что в таком возрасте он был уже великим постником. Он не только не вкушал мяса, но воздерживался от молока, сыра и яиц, не прикасался даже к яблокам и садовым плодам, столь сладостным для малых отроков, а питался одним хлебом, водою и огородною зеленью, в среду же и пяток до захождения солнца не ел ничего.
Родители, думая, что это происходит от детского легкомыслия, задумали испытать его. Они сварили в одном сосуде мясо и рыбу и предложили ему на трапезе, и отец подал ему рыбу. Тот, не зная, как она приготовлена, начал было есть, но, узнав по вкусу, весьма опечалился и тотчас извергнул съеденное, и, как будто сотворив великое беззаконие, рыдая, не желал вкушать даже хлеба и провёл в плаче и посте три дня. Тогда родители, увидев, что не по легкомыслию, а по Божией благодати присуще ему такое стремление к благочестию, предоставили ему жить по его доброму желанию.
Он во всём повиновался родителям, пас овец, а придя в возраст, стал обрабатывать землю. К нищим он был так милостив, что из-за них часто сам себя лишал всего необходимого. Выходя из дому на какое-либо дело, он всю взятую пищу раздавал нищим, а сам оставался голодным, и так же раздавал одежды свои, возвращаясь нередко нагим. Родители укоряли его, бранили и наказывали, а иногда подолгу не давали никакой одежды, думая, что он устыдится наготы и перестанет. Но юноша не стыдился наготы и не боялся наказания, ибо нагота из-за нищих была для него царскою порфирою, а побои за них он считал честью и похвалою, и ещё более после того благотворил нищим.
Однажды он шёл на поле сеять пшеницу и на дороге встретил нищих. Тогда он разделил им пшеницу, а себе оставил для посева только немного. Господь же, Который за милостыню убогим воздаёт сторицею, благословил этот скудный посев, и в то лето на ниве его уродилось более, чем в прежние годы, и собрали столько пшеницы, сколько не собирали никогда.
По смерти отца он оставил земледелие и предался книжному научению, усердствуя в богомыслии и в молитве, и так преуспел, что, вознося ум свой к Богу, иногда телесно возвышался от земли. Мать его Евфросиния, заметив, что сын долго не выходит из комнаты, посмотрела тайно в скважину и видела его молящимся. Ум его был устремлён к Богу, а всем телом он стоял в воздухе, вовсе не прикасаясь земли и отстоя от неё как бы на локоть. Видела она это не однажды, и после с клятвою передавала о том другим.
Желая иноческого жития, он тайно вышел из дому, но на пути был схвачен сторожами, ловившими беглых рабов, и, приняв побои, посажен в темницу, покуда не был узнан и отпущен. Позже, встретив двух иноков, шедших в Иерусалим, он умолил взять его с собою, и они оставили его в афинском монастыре, где игумен и постриг его в новоначальный чин.
Мать же его горько плакала о разлуке и молилась Богу, и молитва её была услышана. Игумену трижды являлась во сне плачущая жена, укорявшая его за то, что он отнял у вдовы единую отраду. Тогда игумен призвал юношу и велел ему вернуться к матери, сказав, что молитва её сильна умолить Бога и намного превосходит его собственную.
Лука возвратился, и мать, увидев его, исполнилась радости, но прежде, чем обнять сына, вознесла благодарение Богу. Он служил ей четыре месяца, а после снова задумал уйти, и на этот раз она его не удерживала, ибо знала, что Бога подобает почитать больше, чем родителей. Отпущенный ею, он пришёл к приморской горе, называемой Иоанновой, устроил там небольшую келлию и стал жить в ней по Боге.
Он ещё не был облечён в полный иноческий чин и прилежно молился о том Богу. Однажды к нему пришли два старых инока, шедшие к старому Риму, и, сотворив молитву, облекли его в полный иноческий образ. Не имея, чем напутствовать их, он проводил их до морского берега. Там из моря выскочила большая рыба и упала к их ногам, а за нею и другая, ибо святой тайно умолил Господа послать им пищи на путь.
После того он ещё более умножил труды, слёзы и всенощные бдения. Пищею его был ячменный хлеб, а иногда сырая зелень и вода. Для памяти о смерти он выкопал в келлии ров наподобие гроба, ложился в него, когда нужно было уснуть, и, немного почив, вставал на молитву. Вскоре слава о нём разошлась, и к нему отовсюду стал стекаться народ.
Преподобный обладал даром прозорливости и заранее возвестил о нашествии болгарских войск на греческую землю. Спустя семь лет его пребывания на горе это нашествие началось, и он на корабле отправился в Коринф. Услышав о некоем столпнике, подвизавшемся в Патрах, он пришёл к нему и десять лет служил ему, как сын отцу. Один пресвитер стал хулить столпника, и Лука, оставив кротость, твёрдо стоял за невинность наставника. Пресвитер ударил его по щеке, и тотчас постигла его казнь Божия, ибо, беснуясь, он упал на землю и так оставался до самой кончины. По прошествии десяти лет преподобный возвратился на гору Иоаннову.
Многие приходившие нарушали его безмолвие, и он послал ученика своего Германа в Коринф к богодухновенному мужу Феофилакту за советом. Феофилакт ответил словами, данными некогда с неба святому Арсению Великому: «Бегай людей и спасёшься». Преподобный с радостью принял совет и поселился с учеником в пустынном месте близ моря, называемом Калавие, где сам копал землю, сеял пшеницу и, меля её на жерновах, приготовлял себе хлеб.
Спустя три года на Греческую страну напали арабы, и святой переселился на пустынный безводный остров Ампиль, где долго терпел голод и жажду. Оттуда он перешёл на плодородное место, называемое Сотирие, и пребывал там до самой кончины. Сюда собралась братия, и основался небольшой монастырь, а претор той страны Кринет создал в нём церковь во имя святой великомученицы Варвары. Поучениями своими святой приносил пользу душам братии, а молитвою врачевал телесные болезни.
Прожив там семь лет и предвидя скорое отшествие к Богу, преподобный обошёл отцов той пустыни и целовал их последним целованием, говоря: «Молите обо мне, братия, молите Владыку Христа, неизвестно, увидимся ли мы после или нет». Потом он затворился в келлии и три месяца готовился к кончине. За восемь дней до смерти он заболел, и пресвитер Григорий спросил его о погребении. Святой ответил: «Связав ноги мои цепью, бросьте меня в лесную дебрь, дабы я, уже ни для кого непотребный, пригодился хотя зверям на съедение». Пресвитер умолял распорядиться иначе, и преподобный сказал: «Погреби меня на том самом месте, на котором я лежу. Господь хочет прославить его во славу имени Своего святого». При заходе солнца он возвёл очи горе и произнёс: «В руце Твои, Господи, предаю дух мой!» Так уснул он в седьмой день месяца февраля.
Наутро собралось множество иноков и мирских людей, и все плакали о лишении столь великого светильника. Угодника Божия с честью погребли в келлии, где он подвизался. Спустя шесть месяцев иноку Косме, шедшему из Пафлагонской страны в Италию, было повелено в видении неотлучно пребывать при гробе преподобного. Косма изъял из земли ковчег с нетленными мощами, а келлию обратил в церковь. От мощей истекало благовонное миро, и помазующиеся им получали исцеление.