Мокий Мокрый

На Мокия мокро – всё лето мокро (народный месяцеслов)

    Рассвет на Мокия. Над лугом лежит низкий белый туман, а край неба за рекой налился багрецом, и солнце поднимается в красной мгле. Трава седая от росы, с застрехи после ночного дождя ещё срываются капли. На плетне висит старая холщовая тряпица, которую с вечера вывесили на двор, и за ночь она потемнела от сырости.

 Старик вышел на крыльцо раньше всех. Он сед и сутул, бородка редкая и совсем белая, лицо узкое, в глубоких морщинах, а светлые глаза слезятся от утренней сырости. На плечи накинут тёплый зипун, на голове старая шапка, на ногах валенки с обрезанными голенищами, ибо к утру ноги у старика зябнут. Он долго смотрит на восход, потом на туман над лугом, подходит к плетню и щупает мокрую тряпицу. «Туман на Мокия – к мокрому лету» (Даль). Лета отсюда не увидишь, но в небо над лугом он вглядывается каждое утро всю свою долгую жизнь.

 Из избы потянуло дымком, хозяйка затопила печь, и над трубой встал сизый столб, который в тумане тут же расплылся. Скоро погонят стадо, и пастуший рожок пройдёт по деревне из конца в конец, а пока над лугом тихо, только капает с застрехи да покрикивает где-то в мокрой траве коростель.

 В македонском Амфиполе старого пресвитера Мокия, измученного пытками, вывели к двум голодным львам. Звери, громко рыкая, подошли к нему, легли на землю у его ног и стали лизать ему ноги. И толпа, которая пришла смотреть на казнь, закричала, чтобы праведника отпустили, ибо его почитают даже звери и любит Бог.

 Красная заря, мокрая тряпица на плетне, львы у ног старика.

Народные Традиции

    Двадцать четвёртое мая звали Мокием Мокрым. В святцах на этот день стоит священномученик Мокий, а народ услышал в его имени мокроту и сделал его день показателем погоды на всё лето. За такой игрой слов стояла и правда поры, ибо дождей в конце мая выпадает много, а от них зависели и сено, и хлеб.

 Оттого с утра всей деревней смотрели на небо. «Коли на Мокея туманно и багряный восход солнца, а днём дождь – к мокрому, грозному лету» (народный месяцеслов). Если поземный туман расходился до восхода солнца, ненастье было близко. На древней Вятской земле с вечера вывешивали на дворе тряпку. Станет к утру мокрой, лето будет дождливым, а останется сухой, жди лета жаркого и сухого. Это была своя деревенская погодная примета, и ребятишки бегали к плетню пощупать тряпку раньше взрослых.

 Была у этого дня и своя история, смешная и поучительная. Прежде на это число приходилось и Обновление Царьграда, и крестьяне, не зная, что это за праздник, слышали в нём «царя-града», то есть град, который в одночасье выбивает посевы. «И потому поселяне молебствуют, обходят с иконами свои поля, прося Бога об избавлении от разрушительного действия грозного врага, названного, по убеждению их, царём вследствие могущественной силы его», – писали в 1864 году «Тамбовские губернские ведомости». Записал это и Даль: «На память обновления Царяграда не сеют, чтоб градом не выбило хлеба». Отсюда пошёл и запрет сеять в этот день горох, иначе, мол, градом побьёт. Ошибку объясняли просто. Значение церковного праздника было простым людям непонятно, и по звуковому сходству город смешался с градом. Ермолов писал, что такое поверье «не имеет ни малейшего основания» и что ничего подобного в других странах нет. Град не разбирает, в какой день посеяно, и не за то приходит, что посеяли в праздник, так что запрет этот остаётся суеверием. Но из ошибки выросло и доброе. В иных сёлах именно в этот день освящали поля крестным ходом, и мужики, боясь града, шли не к знахарю, а к Богу, с иконами вокруг своих полос.

 Когда полевые работы замирали, хозяйки брались за избу. Её чистили сверху донизу, выметали сор из самых дальних углов, мыли полы и лавки, обметали стены и проветривали сундуки, чтобы встретить сенокос в чистом доме.

 Чтит нынче Церковь и равноапостольных Мефодия и Кирилла, братьев из Солуни. Старший, Мефодий, правил одним из славянских княжеств и выучил там славянский язык, а младший, Константин, за учёность был прозван Философом. По просьбе моравского князя Ростислава братья в 863 году составили славянскую азбуку и перевели Евангелие, Апостол, Псалтирь и избранные службы. Перед кончиной Константин постригся в схиму и был наречён Кириллом, и азбуку его назвали кириллицей.

 Приметы дня. В день Мокия мокро, всё лето мокрое, и наоборот, на Мокия сухо, всё лето сухое. Мокро на Мокея, жди лета ещё мокрее. По вятскому месяцеслову, дождь в этот день сулит сорок дождливых дней, а тёплый Мокей сулит хорошие огурцы.

Трапеза Дня

    Китайский чай пришёл на Русь посольской дорогой. В 1638 году русский посол привёз из Монголии в подарок государю Михаилу Фёдоровичу 4 пуда сушёной травы. Брать её посол не хотел и просил хана заменить подарок мехами, но хан настоял на своём. Терпкий и горький напиток поначалу не понравился ни царю, ни боярам, однако скоро заметили, что он «отвращает от сна» на долгих церковных службах и в утомительном сидении в Думе. В свободной продаже чай появился в Москве уже в 1674 году, а в 1679-м с Китаем заключили договор о поставке, и по Кяхтинскому тракту потянулись караваны от Великой стены к стенам Кремля. Само слово пришло с севера Китая, где траву звали «ча-е», а в Западную Европу чай шёл с юга, где его называли «ти».

 Караванный чай был дорог. «Кяхтинский чай, да муромский калач – полдничает богач» (Даль). Шёл он через Кяхту и дальше гужом, и за границей его называли русским, в отличие от кантонского, который везли в Европу морем. Путь каравана через степи и Сибирь занимал до 16 месяцев, и на ночёвках у костров тюки впитывали дым, отчего «русский караван» славился особым, чуть дымным вкусом. А в дальнюю Сибирь, в Якутск и Охотск, возили кирпичный чай, спрессованный так плотно, что цветом он походил на кирпич. Его кололи, клали в горшок и варили, как кушанье, с маслом и солью, а то и с молоком, и пили с хлебом, без сахара. Казаки на Иртыше переняли такой чай у киргизов, а толковый словарь объясняет, что кирпичный чай крошится, варится с молоком и хлебается ложками.

 Чай кирпичный, варёный с молоком

 Плитку кирпичного чая расколоть ножом и накрошить 3–4 столовые ложки, это 15–20 граммов, ибо кирпичного чая кладут больше, чем листового. В глиняный горшок налить 2 стакана воды, вскипятить, всыпать чайную крошку и томить на малом огне минут 5, пока отвар не потемнеет и не загустеет. Влить 2 стакана горячего молока и дать ещё раз закипеть. Положить граммов 20 сливочного масла и щепоть соли, перемешать и отставить горшок, чтобы крошка осела на дно. Разливать по чашкам или по мискам, пить горячим, без сахара, заедая ржаным хлебом, а кто привык, хлебать ложкой.

Духовное Слово

    На Мокия всякий хозяин смотрел на небо с тревогой. Мокрое лето сгноит сено, пожарное сожжёт хлеб, а град выбьет его за одну минуту. Деревня гадала по заре и туману, чего ждать, и больше всего боялась того, чего не могла ни предвидеть, ни отвести. Страх человека меряется тем, что он боится потерять.

 Ибо для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение (Флп. 1:21).

 Старого пресвитера Мокия анфипат Лаодикий допрашивал в Амфиполе и грозил ему смертью, если он не принесёт жертвы идолам. Мокий ответил, что смерть за Христа есть великое приобретение для него. Его строгали железом, бросили в раскалённую печь, привязали к колёсам, но отнять у него то, что он считал своим, не смог никто. В печи он стоял, как в саду, и громко славил Бога, а вместе с ним пели трое светлых мужей, и лик одного светился ярче огня.

 Человек боится в меру того, что считает своим богатством. Кто богат только урожаем, тот всё лето живёт под тучей. Кто богат здоровьем, деньгами или добрым мнением людей, тот дрожит над каждым из них. Отличить страх, который бережёт, от страха, который губит, можно по тому, куда он ведёт. Первый заставляет вовремя убрать сено и перекрыть крышу, второй лишает сна и толкает к пустым тревогам. У Мокия было одно богатство, Христос, и Его не могли отнять ни анфипат, ни огонь, ни смерть. Потому старик и не боялся.

 Если вас нынче томит тревога о том, чего можно лишиться, назовите это вечером перед иконой и скажите Богу, что Он вам дороже. А перед трудным делом прочтите тихо слова, которые пели отроки в вавилонской печи: «Благослове́н еси́, Го́споди Бо́же оте́ц на́ших».

 Священному́чениче Мо́кие, ты смерть за Христа́ вели́ким приобрете́нием нарекл еси́; умоли́ Го́спода, да ниче́соже ина́го не убои́мся и мы, Его́ еди́наго бога́тство иму́ще.

Священному́ченик Мо́кий Амфипо́льский, пресви́тер

Христу́ священноде́йствуя,/ иере́й сла́вы сый,/ же́ртву слове́сную и всеце́лое приноше́ние,/ у́гльми страда́льчества себе́ прине́сл еси́./ Те́мже, Мо́кие, сугу́бым венце́м тя венча́ просла́вльший тя,// я́ко просла́влен страда́ньми твои́ми Христо́с Человеколю́бец.

    Священномученика Мокия просят в молитве о стойкости в вере и о мужестве в беде. Он был пресвитером в македонском Амфиполе при Диоклетиане, сыном римского воина и внуком анфипата Лампадия, и прожил благочестиво до самой старости. Когда город справлял праздник Дионисию, старик выходил к толпе и изо дня в день звал язычников оставить идолов и познать Христа. Анфипат Лаодикий отдал его на пытку, а потом велел принести жертву в капище. Мокий перекрестился, помолился, и идол рухнул и разбился в куски. В печи его не тронул огонь, а пламя, вырвавшись наружу, попалило самого анфипата. Новый анфипат Максим велел растерзать его колёсами, но колёса сокрушились, звери его не тронули, и святого отослали в Византию, где ему отсекли голову. Позже император Константин почтил его празднованием и храмом, куда положили его мощи.

 Церковь поёт, что, щитом веры вооружён, он обратил вспять ополчения нечестивых и принял от Господа венец славы.

 В деревне в его день боялись пожарного лета. «Восход солнца багряный – грозное и пожарное лето» (Даль), говорили туляки и смотрели на зарю с тревогой. А святой дня сам стоял в раскалённой печи и вышел из неё невредимым, ибо огонь покорен Тому, Кто его создал. Потому и в багряной заре деревне слышался не один страх перед стихией, а память о том, что и огонь, и дождь, и засуха в руке Божией, и в пожарное лето молились усерднее, а огонь в печи, в бане и в овине берегли куда строже обычного.

 Именины нынче у Мокеев, Осипов, Никодимов, Кириллов, Мефодиев и Софронов.

 Страдание священномученика Мокия

 В царствование Диоклетиана, когда повсюду были подняты гонения на христиан, в городе Амфиполе, в Македонии, жил христианский пресвитер Мокий. Когда язычники справляли торжество своему богу Дионисию, этот пресвитер, разгоревшись ревностью о имени Христовом, стал посреди народа и сказал во всеуслышание: «Слушайте, прельщённые и заблуждающиеся! До каких пор вы будете ходить во тьме идолослужения? Обратитесь и познайте Владыку Бога, явленного нам Единородным Сыном Его, Господом нашим Иисусом Христом». Так говорил он не один раз, но ежедневно, а граждане не обращали внимания на его слова и продолжали свои празднества.

 Тогда из македонского города Аполлонии в Амфиполь прибыл анфипат Лаодикий и стал приносить жертвы Дионисию. Ему донесли, что здесь есть учитель христианский, который убеждает всех веровать в распятого и умершего Человека, и многие, оставив богов, уже приняли его веру. Анфипат разгневался, велел бить святого, а потом призвал его на суд и спросил, кто он такой, что сам не приносит жертв и других отговаривает. Мокий отвечал, что изучал Священное Писание и узнал из него, что все боги языческие бесовские суть. Лаодикий велел ему принести жертву, если хочет сохранить жизнь. Но святой сказал: «О анфипат! Смерть за Христа есть великое приобретение для меня».

 Тогда анфипат приказал повесить святого на мучилищном дереве и строгать его тело железными орудиями от головы до ног. Терзаемый, мученик воззвал к Богу и просил силы подвизаться до конца. Слуги так долго терзали его, что сами изнемогли, и анфипат прогнал их, как слабосильных. Но святой предстал перед ним крепким телом и, идя к мучителю, громко прославлял Бога. Лаодикий сказал, что твёрдость его не от Бога, а от волшебства, и велел приготовить великую печь, наполнить её смолой и хворостом и разжечь, так что дым поднялся на 60 локтей и затмил воздух.

 Перед печью анфипат снова требовал жертвы. Тогда Мокий сказал, что согласен войти в капище, чтобы все увидели силу Дионисия. Войдя, он прежде всего осенил себя крестным знамением, а потом помолился Богу, Который сокрушил идолов вавилонских, угасил огонь в печи трёх отроков и извёл воду из камня, чтобы Он явил Свою силу и свет Его отогнал тьму заблуждения. После этого святой громким голосом повелел идолу именем Христовым пасть. И тотчас потряслась земля и капище, идол рухнул с великим шумом и разбился на мелкие части, а язычники в страхе бежали.

 Лаодикий опечалился об идоле и приказал бросить святого в разожжённую печь. Мокий стоял посреди пламени, как в саду, и во всеуслышание славил Бога. В печи видели с ним ещё трёх мужей, певших вместе с ним, и лицо одного из них сияло, как солнце, сильнее блеска огня. И огонь вышел из печи, простёрся до анфипата и превратил в пепел его и девятерых оруженосцев, стоявших рядом. Народ в ужасе бежал, а святой вышел из печи здоровым и невредимым. Градоначальник Фалласий, узнав о чуде, в ярости заключил его в темницу.

 Через двадцать дней прибыл другой анфипат, Максим, и призвал святого на допрос. Мокий рассказал, что отец его Евфратий был гражданином великого Рима и воином, а мать Евстафия дочерью анфипата Лампадия, что крестившись, родители назвали его Мокием, что он воспитан в благочестии, сподобился священного сана и жизнь его уже приблизилась к старости. Максим упрекал его, зачем, будучи столь знатного рода, он предался волшебству, сокрушил бога Дионисия и сжёг анфипата. Святой ответил: «Не я, а всесильный Бог мой, Господь Иисус Христос, сокрушил бездушного идола и сжёг Лаодикия. Я лишь со страхом и любовью служу Богу моему».

 Тогда Максим велел привязать мученика к двум колёсам, устроенным так, чтобы при вращении они растерзали тело. Святой же посреди мук взывал: «Как сладка любовь к Богу!» Он молился и благодарил Господа, что Он сподобил его подвига, и внезапно колёса сокрушились, а мученик встал на землю здоровым. Через три дня святого отдали на съедение зверям. На него выпустили двух голодных львов, но они легли перед ним на землю и лизали ему ноги. Народ закричал: «Пусть будет отпущен этот праведник, которого почитают даже звери и которого любит Бог!»

 Тогда Максим отослал мученика во фракийский город Перинф к игемону Филиппису, а тот, продержав его восемь дней в темнице, велел отвести его в Византию и там отсечь ему голову. На месте казни святой поднял глаза к небу и сказал: «Благословен Ты, Господи, создавший века и доводящий до конца подвиги святых. Приими в мире дух мой!» И был к нему голос с неба: «Радуйся, добрый подвижник Мой, Мокий! Приди и водворись с прочими подвижниками в Царстве Небесном. Ты трудился достаточно в мире, отдохни же теперь». И мученик Христов был усечён мечом.

 Свой подвиг святой Мокий совершил в одиннадцатый день мая. Впоследствии император Константин установил ему празднование, построил храм в его честь и перенёс в него мощи мученика.